ГЛАВА 27

СЕРАФИНА

Я сижу в своей спальне, фломастеры разбросаны по всему столу. На рисунке Лероя не хватает красного. Я провожу глубокие разрезы по его шее и два вдоль линий груди. Рот у него раскрыт в безмолвном крике, кровь льется на кровать и пропитывает простыни.

Разрезать его хотя бы на бумаге — мало. Мне нужно, чтобы он истекал кровью по-настоящему.

Сегодня утром Лерой заставил меня почувствовать себя живой, когда трахал меня кинжалом Пьетро. В те блаженные мгновения я ощущала себя любимой, защищенной, желанной. Он подарил мне первый в жизни оргазм, а потом второй — такой мощный, что перед глазами все почернело.

А когда прижал меня к своей груди, мысли в голове наконец замолчали. Я была в покое. Там, где мне и место.

А потом он отстранился.

Полностью. Оставив меня в пустоте и тишине.

Я не чувствовала себя такой отвергнутой и выброшенной уже годы.

Он вывел меня из дома Пьетро молча, будто то, что между нами произошло, было ошибкой. Может, он не хотел убивать Пьетро в приступе ярости за то, что тот меня тронул. Или пожалел. Пожалел, что сблизился с девчонкой, которую считает запятнанной.

На стрельбище Лерой почти не говорил со мной. Я была так ослеплена злостью, что не попадала в мишень. Он все время жался к Мико, казалось, они вдвоем решают, как бы поскорее от меня избавиться.

Пальцы так сильно сжимают фломастер, что пластик трещит и ломается. Все повторяется, как с папой. Только что я его ангел, а в следующую секунду — одноразовая игрушка. Слова Лероя, его похвала и комплименты звенят в ушах сиреной, которую не заглушить, сколько ни зачеркивай красным его лживый рот.

Я зажмуриваюсь и швыряю блокнот в изголовье, он падает с глухим стуком. Рисовать его смерть не помогает, как не помогает и сидеть взаперти в этой комнате.

Я откладываю сломанный фломастер и беру нож, который прихватила на кухне у Пьетро. Соскальзываю со стула и выхожу в квартиру.

Придется разрезать что-нибудь настоящее и представить, что это Лерой.

Солнце уже село, в гостиной царит полумрак. Я прохожу мимо окон во всю стену, бросая взгляд на ночной Бомонт.

Лерой где-то там, наверняка ужинает при свечах с какой-нибудь длинноногой брюнеткой. Если не с Розалиндой и ее фальшивой беременностью, то с Моникой, этой вечно сующей нос не в свои дела психологиней. А если он окажется достаточно глуп, чтобы притащить ее в нашу квартиру, то проснется на матрасе, пропитанном ее кровью, с моим ножом у горла.

Я распахиваю кухонную дверь, щелкаю выключателем и окидываю взглядом столешницу. Подставка для ножей по-прежнему пуста. Я только пожимаю плечами на его жалкую попытку спрятать их от меня: все равно прихватила еще один на кухне у Пьетро, после того как Лерой стал ледяным и сделал вид, будто меня не существует.

Холодильник забит овощами на целый месяц. Я набираю полные руки и вываливаю их на стол, потом возвращаюсь за упаковкой стейка.

Режу мясо тонкими полосками, представляя, что это уродливое сердце Лероя. Холодное, сухое, едва влажное, а настоящее заливало бы мне пальцы кровью.

Закончив со стейком, перехожу к кочану капусты размером с его голову. Хруст, с которым нож входит в толстые листья, почти как если бы я раскраивала ему череп.

Раньше все было иначе. Пока папа не превратился в предательского психопата, я любила помогать нашей поварихе Бьянке. Она учила меня правильно держать нож, резать овощи, не отрезая себе пальцы, и куче других полезных штук. Сейчас, оглядываясь назад, понимаю: единственную настоящую родительскую любовь я получала именно от прислуги.

Надеюсь, папа не убил нашего водителя Феликса за то, что тот отвозил меня к бабушке, и не тронул Бьянку за то, что она его жена. Они всего лишь пытались помочь, но если он так легко приказал тем ублюдкам изнасиловать маму, прежде чем ее прикончить, запер Габриэля и сделал из меня убийцу, то паре невинных стариков и подавно не жить.

Щелчок открывающейся входной двери заставляет меня замереть, волосы на затылке встают дыбом. Дверь тихо закрывается, и слышны только одни шаги. Я прячу нож под кухонное полотенце и поворачиваюсь спиной к столешнице.

Лерой прислоняется к косяку, одна рука лежит сверху на косяке. Он смотрит на меня сверху вниз прищуренными глазами, точь-в-точь сытый хищник.

— Ты еще не спишь, — говорит низко.

Пальцы сами тянутся к ножу.

— Где ты был?

— Пошел по одной интересной ниточке.

У меня перехватывает дыхание.

— Насчет Габриэля?

Он кивает.

Все обиды и злость мгновенно отходят на задний план при мысли, что мы на шаг ближе к моему брату. Я отталкиваюсь от стола и сокращаю расстояние между нами.

— Почему не взял меня с собой?

— Слишком опасно, — говорит он.

— Я могу о себе позаботиться, — отвечаю я.

Он кладет обе ладони мне на плечи и смотрит сверху вниз этими своими бездонно-черными глазами.

— Ты импульсивна. Тебе не хватает контроля. Мы должны были только поставить маячок на машину Фиори и уйти. А ты вместо этого бросилась на него, и нам пришлось импровизировать.

— И поэтому ты меня отстраняешь? — Я выскальзываю из-под его рук.

Он вздыхает так, будто этот разговор ему смертельно надоел.

— Сегодняшняя операция не допускала ни единой ошибки. Если бы что-то пошло не так, повисли бы сразу две мишени.

— Но…

— Серафина, — произносит он, и голос его режет острее любого ножа. — Ты не видишь того, что вижу я.

— И что же это?

— Общую картину. И это не твоя вина. Последние пять лет твой мир сузился до клетки, убийств и насилия.

От его честности у меня перехватывает горло и щиплет в глазах.

— Не стоит так грубо.

— Ты самая сильная девушка, которую я знаю, но то, что с тобой сделали, остановило твое взросление и поселило в тебе глубокое недоверие к мужчинам.

Я открываю рот, чтобы возразить, но он опережает.

— В том числе ко мне. Но я понимаю.

В животе закипает обида, все сильнее, пока я почти не готова вспороть ему живот и разрисовать пол кухни кишками. Он такой правильный, такой собранный. Контролирует информацию, чувства, каждый шаг моей мести и поиски брата. Я отодвигаю злость в сторону и мысленно записываю: потом нарисую эту сцену в блокноте.

— Что ты узнал про Габриэля? — спрашиваю я.

Он отводит взгляд.

Сердце падает куда-то вниз.

— Что?

— Твой брат… — Он делает глубокий вдох, подбирая слова. — Два года назад он лежал в больнице, но быстро пошел на поправку.

— Что с ним было? Где он сейчас?

Он качает головой.

— Обычная плановая процедура. Мико сейчас просматривает данные всех больниц в Нью-Олдерни и в радиусе пары часов езды. Мы его найдем.

Надежда теплится в моей груди, но это лишь крошечная искорка, которая угасает. Лерой планирует избавиться от меня, как только найдет Габриэля. Он сам признался в этом той ночью, когда мы закапывали того ублюдка, которого я кастрировала, но я не хочу заменять Лероя своим братом. Я не хочу выбирать между ними. Я хочу обоих.

— Ты обещаешь?

Он обхватывает ладонью мое лицо, взгляд смягчается.

— Обещаю.

Напряжение немного спадает с плеч, и я прижимаюсь к его руке.

— Тебе понравится Габриэль, — бормочу я. — Он точно как Мико.

Лерой гладит меня по волосам, по коже головы пробегают приятные мурашки.

— Уже поздно. Иди спать.

— Можно я посплю с тобой? Пьетро умер, и я не могу оставаться в той комнате одна.

Лицо Лероя замирает.

— Ты прекрасно спала там после того, как убила Билли Блю и всех остальных. Почему смерть Фиори все меняет?

— Потому что я видела, как его убили, — шепчу я. — Когда убиваю сама — это не считается.

Он несколько долгих секунд изучает мое лицо, челюсть сжимается.

— Иди спать.

— Но…

— Сейчас же.

Я упираюсь пятками в пол.

Его глаза темнеют, он подходит так близко, что воздух между нами искрит.

— Иди. Спать.

Может, то, что я сказала про травму и бессонницу, и было враньем, но между нами все равно что-то есть — и именно это не дает мне уснуть. Я отступаю шаг назад к столешнице, кожа покалывает.

— Если хочешь, чтобы я ушла с кухни, — извинись.

Он приподнимает бровь.

— Объясни.

— Ты уделил этому ведру с белизной больше внимания, чем мне. Ты ушел от меня в доме Пьетро. Потом вел себя так, будто это я виновата в смерти двоюродного брата водителя папы…

— Потому что это ты его убила…

— А потом игнорировал меня на стрельбище и все время проводил с Мико, — мой голос повышается.

Он трет точку между бровями. Я уже знаю: это его способ сказать, что он устал со мной возиться.

— Серафина, — произносит он ровно. — Мы с Мико планировали сегодняшнюю операцию.

Моя челюсть напрягается. Мы могли бы спланировать ее вместе, но он нарочно меня исключил, и я знаю почему. Все было идеально, пока он не трахнул меня этим ножом и не довел до второго оргазма. Спина деревенеет при воспоминании, как он смотрел сверху вниз на свои мокрые пальцы, лицо — пустая маска, а эрекция натягивала ткань брюк до предела. Его тело хочет меня, но он не хочет связываться с кем-то, кого так изуродовали насилием.

— Не думала, что ты из тех мужчин, кто брезгует после того, как довел девчонку до оргазма.

Я делаю еще шаг назад к столешнице, ища утешения у нового ножа. Лерой надвигается следом, радужки чернеют.

Я оказываюсь зажатой между его гораздо большим телом и твердой поверхностью, а пульс между ног не перестает биться. Лерой запирает меня руками по обе стороны от столешницы и наклоняется.

— Не испытывай меня, маленькая Серафина, — рычит он.

— И что ты сделаешь? — спрашиваю я, сердце колотится. — Отшлепаешь?

Его глаза вспыхивают.

— Перестань дерзить, пока я не сделал то, о чем ты пожалеешь.

Дыхание перехватывает.

Не могу дождаться, что он сделает дальше.