52. АМЕТИСТ

Изабель проводит детоксикацию, которая занимает в два раза больше времени, чем я провела в плену у Долли и Дельты. Каждое утро она берет у меня кровь на анализ, чтобы проверить уровень содержания в организме посторонних веществ. Она подключает меня к капельнице с физраствором и питательным раствором, потому что мой желудок бунтует. Я то и дело проваливаюсь в яркие кошмары и дневные галлюцинации, пока мой разум пытается понять, что реально, а что нет.

Когда у меня нет галлюцинаций, мне снится, что я маленькая девочка и меня положили в психиатрическую лечебницу. За мной присматривает рыжеволосый доктор с пронзительными серыми глазами. Он склоняется надо мной, пока санитары в белом привязывают меня к металлической кровати, а потом делает мне укол, от которого комната превращается в калейдоскоп цветов и форм.

Голос доктора монотонно повторяет одни и те же слова, пока они не проникают в мое сознание. Эти слова воздвигли кирпичную стену вокруг моих воспоминаний, так что я даже не помнила своего имени.

В моей комнате не выключали свет и не давали мне уснуть, чередуя горячие и холодные ванны. Если я звала маму и папу, он переводил меня в другую комнату и прикладывал электроды к вискам. Боль была невыносимой, и после таких сеансов я ничего не помнила. Как только я умоляла отпустить меня домой, пытки начинались заново.

Ксеро дал мне телефон, чтобы я могла надиктовать свои воспоминания и разобраться, какие из них воображаемые, недавние, а какие старые. Их легко отличить друг от друга, в зависимости от того, кто в них запечатлен и чего они хотят. Современная Дельта хочет, чтобы я помнила, в то время как рыжеволосый доктор хочет, чтобы я забыла. В промежутках — отрывочные сцены с медсестрами, санитарами и пациентами, смотрящими в пустоту мертвыми глазами.

На протяжении всего этого Ксеро наблюдает за мной, как часовой. Иногда он одет в смокинг, иногда в черное. Оба его образа оказывают молчаливую поддержку, когда наркотики покидают мой организм и воспоминания возвращаются ко мне, словно осадок.

Однажды днем я просыпаюсь и чувствую, что давление на меня исчезло. Ремни, удерживающие меня на больничной койке, сняты.

Ксеро стоит надо мной, солнечный свет струится сквозь его платиновые волосы, создавая ореол, который заставляет меня думать, что я вижу ангела. Его черная рубашка и кожаная куртка разрушают иллюзию, но в нем есть суровая красота, от которой у меня учащается пульс.

Я опускаю взгляд на его руку, из-под рукава выглядывают замысловатые татуировки — темные чернила на бледной коже. Он протягивает мне руку, его пальцы неуверенно тянутся ко мне, словно он боится моей реакции на его прикосновение. Мой пульс учащается, и я сжимаю пальцы в кулаки. Странно, но я нахожу утешение в том образе, который мне привиделся, но настоящий Ксеро заставляет меня нервничать. Солнечный свет отражается в его бледных глазах, окруженных тенями, как будто он попал в ловушку кошмаров, таких же темных, как мои. На его лице появляется гримаса боли, когда я не сразу реагирую на его прикосновение. Выражение лица мимолетное, но даже я вижу, что он расстроен.

— Изабель говорит, что в вашем токсикологическом заключении все ясно. Ты не против прогуляться в саду? — Его голос звучит как низкий рокот, пронизанный беспокойством.

Моя грудь наполняется надеждой при мысли о том, что мы выйдем на улицу.

— Да… — хриплю я, мой голос едва слышен. — Думаю, я справлюсь с этим.

Когда я сажусь, спуская ноги с края матраса, Ксеро опускается на колени. Его руки нежны, когда он помогает мне надеть те же тапочки, что и раньше. От прикосновения его пальцев по моей спине пробегает дрожь. Я кладу руку на его широкое плечо, чтобы не упасть, когда встаю. Комната начинает раскачиваться, и у меня подгибаются колени.

Ксеро мгновенно подхватывает меня, его сильные руки обхватывают мою талию, притягивая меня к себе. Его взгляд прикован к моему, и от его интенсивности у меня внутри все дрожит, в этих бледных глубинах зреет буря. Его запах, смесь аромата кожи и чего-то неуловимо-его, наполняет мои чувства.

На мгновение я не могу не заметить, что он очень похож на того, каким, как мне кажется, мог бы быть Дельта, если бы обесцветил волосы, сбрил бороду и намазал лицо моим коллагеновым кремом.

В памяти всплывает воспоминание о том, как Ксеро зачерпнул горсть моей дорогой сыворотки для лица и засунул ее мне в задницу. От абсурдности этой мысли я смеюсь.

— Ты в порядке? — Его голос смягчается, на красивом лице появляется озабоченность, и он хмурится.

— Да, — с трудом выдавливаю я, и уголки моих губ растягиваются в улыбке. — Я имею в виду… спасибо тебе. — Я опускаю взгляд на тапочки, пытаясь скрыть тепло, разливающееся по моим щекам.

Выдавив из себя слабую улыбку, он отпускает меня за талию. В его глазах читается неохотная растерянность, когда он отступает назад и поднимает халат, как подобает джентльмену. Этот простой жест в сочетании с его напряженным взглядом заставляет мое сердце трепетать. Я не могу объяснить, что именно чувствую.

— Надень это. На улице холодно, — говорит он таким нежным голосом, что у меня перехватывает дыхание от волнения.

Я просовываю руки в мягкий халат, тяжелая ткань едва касается моих повязок. Когда пальцы Ксеро касаются моих, жар поднимается к моим щекам и шее. Я опускаю голову, надеясь скрыть румянец.

Мои первые шаги даются с трудом, ноги ослабли после нескольких дней, проведенных в постели. Изабель сказала, что я попыталась сбежать, когда она в первый раз сняла с меня путы, чтобы я могла сходить в туалет. Я даже порвала несколько швов на задней поверхности ног. С тех пор она приковала меня к кровати.

Я выхожу из комнаты, Ксеро рядом со мной. Его присутствие придает мне уверенности, его взгляд прикован ко мне. Каждый раз, когда я спотыкаюсь, его руки оказываются рядом, готовые подхватить меня, если я упаду. Не могу вспомнить, когда в последний раз кто-то так сильно переживал за мое благополучие или проявлял такую заботу.

— Дай мне руку, — говорю я.

Он колеблется долю секунды, прежде чем протянуть мне локоть. Я хватаюсь за его бицепс, чувствуя, какая сила скрывается под его кожаной курткой.

Мы молча идем по дому, воздух пропитан невысказанными словами. Я почти не помню, как бежала по этому коридору, думая, что бегущий рядом со мной Ксеро — это галлюцинация.

Самое яркое воспоминание — это невероятный прилив эйфории, когда я поняла, что Ксеро все еще жив. Это даже затмило облегчение от того, что я свободна. Как бы я ни ненавидела быть пленницей Дельты, мысль о том, что я убила Ксеро, была гораздо хуже.

Мы медленно спускаемся по лестнице, и Ксеро старается поддерживать меня на каждом шагу. От такого внимания у меня замирает сердце, а в груди разливается тепло. Он обращается со мной так, словно я хрупкая и даже бесценная. Каждое его прикосновение, каждый взгляд — это то, чего мне так не хватало.

Пройдя по короткому коридору к боковой двери, Ксеро распахивает ее, и мы оказываемся в огромном саду, залитом золотистым послеполуденным светом. От этого зрелища у меня перехватывает дыхание. Мы выходим на лужайку, напоминающую зеленый ковер, обрамленный яркими цветочными клумбами и невысокими кустарниками.

Солнечный свет согревает мою кожу, и я вдыхаю, наслаждаясь свободой и красотой. Воздух наполнен ароматом свежей травы и распускающихся цветов — приятная перемена по сравнению со стерильным лазаретом.

Дрожь пробегает у меня по спине при мысли о том, каким был бы этот сад, если бы за ним позаботились после десятилетия забвения.

— Ты в порядке? — спрашивает он с тревогой в голосе.

— Это место напоминает мне психиатрическую лечебницу.

Он хмурится и поворачивается ко мне.

— Этот заросший сорняками лес?

— Так было не всегда, — бормочу я, пораженная иронией того, что мой галлюцинированный Ксеро напомнил мне о том, как выглядели сады при лечебнице, когда я была маленькой. — Когда-то за газоном и клумбами тщательно ухаживали, как и за этим местом.

— Ты помнишь большую часть того времени, что провела там? — спрашивает он, и его голос смягчается.

— Достаточно, — отвечаю я, вздрагивая. Воспоминания проносятся в моей голове, как темные тени. — Я почти благодарна за то, что ничего не помню.

— Хочешь поговорить об этом? — Его забота окутывает меня, как теплое одеяло.

— Пока нет.

— Просто знай, что если тебе нужна поддержка, я рядом. Или плечо, на котором можно поплакать. Я здесь. Если тебе нужен камердинер, который подержит твое оружие, пока ты неистово носишься по городу, я здесь, — говорит он, и в его голосе слышится веселье.

Я поворачиваюсь и смотрю ему в глаза. Глаза, которые смотрят на меня так, словно я единственная женщина в мире. Глаза человека, который покорил мое сердце своими письмами, телефонными звонками и непоколебимой преданностью. Глаза, которые никогда не переставали искать меня, даже когда я думала, что все потеряно.

Между нами нарастает напряжение, воздух наполняется невысказанными словами. Я забываю о саде, и весь мир сужается до Ксеро. Я не знаю, готова ли я говорить о том, что произошло в лечебнице, и даже делиться своими чувствами. И уж точно я не готова срываться на тех, кто на меня напал.

— Спасибо, — едва слышно шепчу я.

Взгляд его смягчается, и он ведет меня обратно к дому. Мы обходим его по периметру, мимо клумб, наполняющих воздух сладким ароматом. Кирпичный фасад дома сменяется большим внутренним двориком с костровой чашей в центре, окруженной удобными креслами.

У меня дрожат ноги, и я указываю на скамью, которая полукругом огибает костровую чашу. Ксеро усаживает меня на мягкое сиденье, при этом его рука задерживается на моей. Я смотрю на сад, и пышная зелень успокаивает мое бешено колотящееся сердце.

Этот сад не такой упорядоченный, как тот, что мама разбила в доме на Олдерни-Хилл. Здесь растут небольшие деревья и более крупные кустарники, усыпанные полевыми цветами. На заднем плане возвышаются деревья, их кроны образуют подобие леса. Спокойная обстановка, отдаленные крики птиц, смешивающиеся с шелестом листвы, создают атмосферу умиротворения, благодаря которой приют кажется далеким сном.

— Мы купили этот дом до того, как я попал в тюрьму. — Он выпрямляется, его взгляд скользит по территории. — Это будет один из многих промежуточных домов для детей, которых мы спасем из академии и подземного комплекса.

— А старших вы не отправите в катакомбы? — спрашиваю я.

Он качает головой, прядь платиновых волос падает ему на лоб.

— Каждый, кто дезертирует из армии Мойры, может выбрать, хочет ли он присоединиться к нам или жить нормальной жизнью.

— А бывает ли нормальная жизнь, если ты годами готовился стать убийцей? — бормочу я.

Он не отвечает, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Его взгляд прикован к деревьям вдалеке, он словно погрузился в раздумья над моим вопросом. Я замечаю резкие очертания его скул, силу его челюсти и напряжение в уголках глаз и рта. Его кадык дергается, когда он сглатывает.

— Некоторые прошли через такое, что даже не помнят себя нормальными, — отвечает он тяжелым от тяжести слов голосом. — Большинство остается с нами в поисках защиты, потому что бросать вызов Мойрам означает постоянно оглядываться через плечо.

Я озабоченно сдвигаю брови. Я ожидала, что он начнет с чего-то более оптимистичного.

— Вот почему мы планируем устранить его руководство, начав с него самого, — рычит он.

Дельта.

Это имя повисает между нами, как призрак.

Ксеро поворачивается ко мне, его глаза сверкают едва сдерживаемой яростью.

— Он заплатит за то, что сделал. Он и его сообщники.

Я ерзаю на стуле, глядя куда угодно, только не на него. В душе борются два червяка — чувство вины и стыда. Я ерзаю под пристальным взглядом его глаз. Как бы я ни старалась, мне не избавиться от неловкости.

Эта версия Ксеро больше похожа на ту, которую я знала: безжалостная, мстительная, не прощающая обид. В последнее время его никто не предавал, кроме меня. Меня тревожит, что он такой милый, в то время как я не заслуживаю такой заботы. И все же какая-то часть меня умрет, если это когда-нибудь исчезнет.

Тишина затягивается, пока не сжимает мои легкие. Я борюсь с удушающим желанием заговорить, желая остаться в этом своеобразном пузыре спокойствия, где Ксеро слишком занят поисками Дельты, чтобы спорить со мной о попытке сжечь его заживо. Сжав зубы, я пытаюсь заставить себя не открывать рот, но слова сами слетают с губ.

— Когда ты собираешься разжечь огонь? — Я закрываю рот рукой, пытаясь проглотить этот вопрос.

У меня перехватывает дыхание в ожидании его ответа. Если он преследовал и мучил меня за то, что я бросила его у алтаря и написала книгу о наших отношениях, то то, что я сделала с ним перед побегом, должно было стоить мне смертной казни.

— Посмотри на меня, — приказывает он.

Я качаю головой, не отрывая взгляда от своих колен. Тревога сжимает мою грудь, все сильнее сдавливая сердце.

— Аметист, — рычит он, и в его голосе слышится смесь раздражения и чего-то более глубокого.

Я поднимаю голову и смотрю на него сквозь ресницы.

Его взгляд такой напряженный, что я едва могу его вынести, но не могу отвести глаза. Тяжело дыша, мое сердце бьется в клетке, как пойманная птица. Его пристальный взгляд прикован к моему, как будто он может заглянуть в самые глубины моей души.

— Я смотрел это видео. — Он замолкает, на его лице отражаются эмоции, которые я не могу точно определить. В нем есть разочарование, ярость, печаль и даже гордость. Его губы сжимаются, как будто он тщательно подбирает следующие слова. — Если бы я узнала, что с моими сестрами случилось что-то подобное, я бы тоже подожгла виновного.

— Это была не я, — едва слышно бормочу я.

— Я знаю, что это была Долли.

Я резко поднимаю голову и наконец смотрю ему прямо в глаза.

— Откуда ты о ней знаешь?

— Мы похитили почти всех, кто был причастен к твоему исчезновению, и раскрыли несколько секретов твоего прошлого. Я знаю, что у тебя есть брат-близнец, который пропал, когда тебе было девять или десять лет. Я знаю, что тебя отправили в сумасшедший дом, чтобы стереть твои воспоминания.

У меня перехватывает дыхание, каждое откровение поражает меня, как удар. Я смотрю на него, и мои глаза расширяются от недоверия и проблеска надежды.

— Что еще вам удалось выяснить? — шепчу я дрожащим голосом.

— Твоя мать оставила дневник, который может заполнить пробелы. Не хочешь ли ты это прочесть?

У меня перехватывает горло, и горе, которое я подавляла, вырывается наружу. Было время, когда я думала, что мама — это чудовище, запечатленное на полароидных снимках. Она была кем угодно, но не заслуживала того, чтобы на нее охотились и убивали.

— Я не убивала ее. Или моего дядю, — говорю я срывающимся голосом.

— Я знаю, — отвечает он, не отрывая от меня взгляда.

— Как?

— С самого начала я знал, что у того, кто это сделал, есть связи. Они убрали двух оперативников, которых я отправил следить за домом твоей матери.

У меня перехватывает дыхание, и я с трудом сглатываю.

— Прости.

— Не извиняйся за их действия.

Мы сидим в тишине, и я чувствую тяжесть невысказанных слов. На глаза наворачиваются слезы, и я вытираю их тыльной стороной ладони. Ксеро поворачивается ко мне, его взгляд смягчается от сострадания, но я отодвигаюсь на другой конец скамейки, чтобы создать дистанцию.

— Прости, — бормочу я, стараясь, чтобы мой голос не звучал так тихо и робко. — Иногда я не могу поверить, что это действительно ты.

Он кивает, его плечи опускаются, и мое сердце сжимается от чувства вины за то, что я причинила ему еще больше боли.

Его телефон вибрирует, нарушая тягостную тишину.

— Готова к сюрпризу? — спрашивает он с легкой улыбкой.

— Какой именно?

— Майра только что подошла к воротам.