7. АМЕТИСТ

Тело Долли такое же, как у меня, за исключением шрамов. Глубокие шрамы, как мне сказала мама, остались после автокатастрофы и тоже покрывают ее торс, но их разделяют на две части несколько более мелких порезов. Такие шрамы я бы ожидала увидеть на закаленном в боях воине, а не на двадцатичетырехлетней женщине. Я не могу понять, сама ли она их нанесла или кто-то использовал ее в качестве мишени.

Топография ее кожи — наименьшая из моих проблем. После того как Локк всадил мне в шею еще одну иглу, Долли отослала Фена, оставив меня лежать без сознания на зеленом экране. Локк даже не дал мне успокоительное. Успокоительное лишило бы меня сознания или хотя бы притупило бы ужас и унижение от того, что меня раздевает мой собственный двойник.

От каждого прикосновения у меня мурашки бежали по коже, а желудок выворачивало наизнанку. Я думала, что меня стошнит. Она выставила меня на всеобщее обозрение, подвергла меня их непристойным комментариям. Я хотела спрятаться в самых глубоких закоулках своего сознания, забыть об ужасе, который испытывала, когда меня выставляли напоказ, но парализующий наркотик не позволял мне даже достойно закрыть глаза.

Что, черт возьми, эти люди задумали со мной перед моей смертью? Очевидно, что я вот-вот сыграю главную роль в одном из их фильмов ужасов, но будет ли это так же ужасно, как испытания Лиззи? Думаю, я лучше умру сейчас.

— Подними ее. Я хочу, чтобы она стояла. — Голос Дельты прерывает мои мысли.

Долли отступает, и вперед выходит черноволосый мужчина по имени Сет. Он второй по росту среди молодых людей после Фена, с оливковой кожей чуть темнее, чем у Камилы. Его глаза такие темные и пронзительные, что невозможно отличить зрачок от радужки.

Когда он поднимает меня на ноги, четвертый мужчина надевает наручники на каждое из моих запястий. У него копна растрепанных каштановых волос и глаза цвета корицы, а черты лица острее, чем у ястреба. Кажется, его зовут Барретт.

С помощью Локка они надевают на мои запястья наручники и прикрепляют их к стальным тросам, подвешивая меня на металлических лесах, идущих параллельно потолку. Все это время Дельта и Долли смотрят на меня так, словно я — драгоценный ягненок, с которого вот-вот содранут шкуру и зарежут ради их развлечения.

Когда я оказываюсь в нужной позе с руками, поднятыми над головой, Локк делает мне еще одну инъекцию, чтобы восстановить контроль над мышцами. Мое горло горит от ярости, разочарования и страха. Они даже не позволили мне с достоинством дать отпор.

— Долли, подними руки, — говорит Дельта.

Она повторяет мою позу, даже имитирует мое судорожное дыхание. Я смотрю прямо перед собой, стиснув зубы, сердце колотится так сильно, что стучат кости.

Дельта наконец приближается, его большое тело нависает надо мной, как призрак моей мучительной кончины. Я вдыхаю смешанные ароматы сандалового дерева, мяты и шалфея, которые будят ту часть моего мозга, которая умоляет оставить ее в покое.

Он лезет в карман пиджака и достает что-то похожее на складной нож с заостренным лезвием. Свободной рукой он хватает меня за подбородок, заставляя посмотреть в его холодные голубые глаза.

У меня пересыхает в горле, и я напрягаюсь. Я не могу пошевелиться, не могу дышать, не могу ничего сделать, кроме как стоять, прикованная к его злобному взгляду.

— Ну что, начнем? — спрашивает он.

— Нет, — пытаюсь сказать я, но слово заглушает кляп.

Он смотрит на Долли, которая поворачивается налево, обнажая длинный порез, идущий от подмышки до бедра.

— Не двигайся, Эми, — говорит Дельта, впиваясь пальцами в мою плоть. — Я хочу избежать лишнего кровопролития.

Мурашки пробегают по моей коже и пробирают до костей, но этого недостаточно, чтобы заглушить боль от ножа, пронзающего мою плоть. Я отдергиваюсь, каждое нервное окончание кричит, когда лезвие скользит по моим тканям, как по маслу.

Теплая кровь стекает по моему боку, вытесняя запах одеколона Дельты на медный. Я хочу стиснуть зубы, но кляп-кольцо не дает мне сомкнуть челюсти. Вместо этого я тяжело и часто дышу, пытаясь справиться с болью.

— Хорошая девочка, — говорит Дельта, и его низкий голос обволакивает меня, как змея.

— Возьми ту, что под грудью, — говорит Барретт, и его слова звучат все более возбужденно.

— Эту? — Долли усмехается.

Краем глаза я вижу, как она приподнимает левую грудь, притягивая Локка к себе. Он обнимает ее за талию и прижимается губами к ее шее, отчего она стонет.

Дельта бросает на них взгляд, и его пальцы, сжимающие мою талию, напрягаются. Если бы я не была так сосредоточена на том, чтобы выжить, я бы, наверное, задумалась о том, какие отношения связывают Дельту и Долли. Несмотря на то, что он лидер, он позволяет другим мужчинам прикасаться к своей жене. Микровыражения, которые он пытается скрыть, каждый раз, когда она прижимается к Локку, говорят о том, что его это нервирует.

Он хватает меня за грудь, заставляя ахнуть.

— Посмотри на меня, Эми, — рычит Дельта.

Я закрываю глаза.

Он наклоняется ко мне, его горячее дыхание обжигает мою щеку.

— Было бы разумно подчиниться тому, кто контролирует глубину твоих ран.

Я резко открываю глаза и смотрю ему в глаза. Они совсем не такие, как у Ксеро. У Ксеро были бледно-голубые глаза с белыми прожилками, а у Дельты — с едва заметными оранжевыми вкраплениями, которые напоминают мне языки пламени.

— Я знаю, что он пережил казнь, — тихо говорит он. — Но пережил ли он твою пироманию?

Боль пронзает мое сердце, обжигая сильнее, чем лезвие ножа, рассекающее мою грудь. Я сдерживаю рыдания, и горечь сменяется металлическим привкусом страха.

Все это время Ксеро искал своего отца, хотя тот был в нескольких шагах от него. Откуда еще он мог узнать о пожаре или о том, что я уеду с Парижской улицы в поисках мамы?

— Помажь ей спину, — говорит Долли, и Дельта отстраняется.

Он разворачивает меня, и его прикосновения снова становятся нежными. Барретт и Сет стоят по бокам от меня. Кажется, их больше интересует, как я истекаю кровью, чем то, что происходит между Локком и Долли.

Большие руки Дельты ложатся мне на спину, его пальцы очерчивают линии невидимого креста, прежде чем приставить лезвие к моей коже. Я вздрагиваю, когда он делает первый точный надрез, и мое тело напрягается от боли.

— Расслабься, Эми, — шепчет Дельта, касаясь губами моего уха. — Твоей сестре это нравится.

Страх сдавливает мою грудь, как удав, превращая каждый вдох в борьбу с невидимыми оковами. В горле першит от желания закричать, но я не могу вымолвить ни слова. У меня нет сестры. Даже если бы и была, она не была бы такой злобной и извращенной, как Долли.

Барретт усмехается.

— Она плачет.

— Дай мне посмотреть, — отвечает Сет.

Я никогда не чувствовала себя такой беспомощной. Никогда не чувствовала себя такой растерянной. В глазах щиплет, и они вот-вот наполнятся слезами. Мои легкие работают как меха, пытаясь сдержать нахлынувшие эмоции, но я не позволю им увидеть, как я плачу. Я не доставлю этим ублюдкам такого удовольствия.

Нож делает еще один надрез на моей спине, и я теряю сознание. Как будто кто-то щелкнул выключателем, и теперь я наблюдаю за происходящим со стороны. Может быть, я наконец осознала, что это сон. Может быть, что-то во мне надломилось. Но что бы это ни было, я больше не чувствую себя в своем теле.

Мои конечности кажутся тяжелыми и чужими, как будто принадлежат кому-то другому. Боль должна быть невыносимой, но она приглушена, как будто все происходит не со мной, а с каким-то аватаром. Окружающая обстановка расплывается, голоса, запахи и нежелательные прикосновения смешиваются в какофонию приглушенных ощущений.

Как ни странно, это новое состояние дарит умиротворение. Я словно парю над всем этим, наблюдая за хаосом внизу с отстраненным любопытством. Сейчас мир кажется таким далеким. Впервые с тех пор, как я перестала принимать лекарства, я чувствую умиротворение.

Порезы продолжают появляться, и я даже могу оценить стремление Дельты подобрать цвет под каждую крупную линию на коже Долли. Он работает с точностью художника, и я задаюсь вопросом, не он ли виновен в том, что кожа Долли испещрена шрамами.

Это сюрреалистично — стать холстом для человека. Еще более сюрреалистично — не использовать ни один из методов Ксеро, чтобы сбежать.

Доктор Сент назвал бы этот процесс диссоциацией. К тому времени, когда я прихожу в себя, я лежу одна на заднем плане и весь свет выключен. Я жду, когда боль утихнет, но мое тело остается онемевшим.

Огромный мужчина, одетый в белые брюки и рубашку санитара в тон, опускается на колени рядом со мной и смотрит на меня сквозь темноту. Я не вижу его лица, потому что оно закрыто белой маской.

Когда он поднимает меня с пола, я резко втягиваю воздух, ожидая приступа боли. Вместо этого ощущаю странное давление на кожу, как будто я обмотана компрессионными бинтами.

Мужчина несет меня по темному, холодному коридору. Эхо топающих шагов наполняет воздух черными взрывными волнами, заставляя меня осознать, что я все еще под действием наркотиков.

Остановившись у металлической двери, он толкает ее, открывая белую комнату, освещенную прожекторами. Пол и четыре стены обиты мягким материалом, за исключением участка, где под потолком висит экран телевизора.

Когда мужчина опускает меня на мягкий пол, экран телевизора оживает.

Это конец видео, в котором Ксеро предлагает мужчинам осквернить мое тело на кладбище. Я лежу без сознания, обнаженная, покрытая мочой и спермой, в окружении мужчин.

— Снято, — говорит голос за кадром.

На экране я открываю глаза и поднимаю руку в молчаливом жесте, чтобы кто-нибудь помог мне подняться.

Камера показывает, как один из мужчин поднимает меня на ноги и обнимает за плечи. Когда мы расстаемся, он смотрит в камеру и ухмыляется.

Это Локк, что, должно быть, означает, что женщина — Долли.

Я перестаю дышать на несколько секунд, пока до меня доходит правда о видео. Это не меня насиловала толпа. Это был мой двойник. И она играла на камеру.

У меня замирает сердце.

Что, черт возьми, я натворила?

Я по ошибке убила Ксеро.

Видео проигрывается снова и снова, пока до меня не доходит осознание, становящееся таким же осязаемым, как мое нарастающее горе. Не знаю, сколько времени я так простояла, глядя на экран. Долли изображает меня вместе со своими людьми, но чувство вины нарастает, пока не превращается в осязаемую субстанцию, маячащую на краю моего зрения.

— Ну-ну-ну, — раздается знакомый голос из угла комнаты. — Смотрите-ка, кто понял, что ударила ножом не того парня.

Я поворачиваюсь на голос. Это Ксеро, и он выглядит взбешенным.