6. КСЕРО

Ноутбук падает на пол вместе с отвратительным видео, осколки разлетаются по плечам Тайлера. Я сбрасываю кислородную маску как раз в тот момент, когда Джинкссон встает со своего места.

— Что ты делаешь? — Он кладет руку мне на плечо, пытаясь уложить меня обратно на кровать, но я толкаю его к стене.

Не успеваю я опомниться, как капельница выскальзывает из моей руки, и я несусь к выходу.

Мужчина на том видео — не я. Я бы никогда не позволил никому прикасаться к Аметист, не говоря уже о четверых. Я бы никогда не выложил видео с любимой женщиной в интернет.

Джинкссон падает на меня сзади, и я валюсь на пол в коридоре. Я перекатываюсь в сторону, ударяя его локтем в живот, прежде чем вскочить на ноги. Джинксон хватает меня за лодыжки, как последний придурок, и сильно дергает, чтобы не дать мне покинуть лазарет. Я бью в ответ, целясь ему в лицо. Моя нога зацепляется за что-то, и он кряхтит, ослабляя хватку ровно настолько, чтобы я могла вырваться и помчаться по коридору.

— Что, черт возьми, случилось? — Тайлер догоняет меня и хватает за руку.

— Изабель! — рычит Джинкссон.

Моя сестра выходит из двери слева, и ее глаза расширяются, когда она видит, что я пытаюсь сбежать. Джинкссон вскакивает на ноги и обхватывает меня обеими руками.

Развернувшись, я бегу в другую сторону, волоча за собой Тайлера и Джинкссона, не желая, чтобы Изабель врезалась в стену.

— Диксон! — кричит она.

Черт.

Справа открывается дверь. Из нее выходит доктор Диксон с пистолетом, стреляющим транквилизаторами. Он один из немногих в нашей группе, кто выше и крупнее меня, и единственный врач, прошедший обучение у Мойры, который перешел на сторону противника. И он не боится переборщить с лекарствами. Если он всадит в меня транквилизатор, неизвестно, сколько времени я проведу здесь под действием препарата, не в силах оправдаться перед Аметистом.

Я поднимаю обе руки, сдаваясь.

— Хорошо.

Доктор мотает головой в сторону коридора.

— Возвращайтесь в свою палату, оперативник.

Я сжимаю челюсти. Доктор Диксон — наш главный врач. Он старше меня по званию во всех наших лазаретах, но его приказы в моей собственной организации все еще раздражают.

Игла вонзается мне в руку. Я оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с Изабель, которая хмурится.

— Я же сказала тебе оставаться в постели, — говорит она, и в ее голосе слышится неодобрение.

— Что ты...

У меня подгибаются колени, и коридор кружится под действием успокоительного. Я хочу объяснить, но мой язык заплетается и прилипает к гортани.

Джинкссон подхватывает меня за талию, прежде чем я падаю, и тащит обратно в мою комнату. С наступлением темноты я пытаюсь понять, кто, черт возьми, мог так искусно подделать сцену надругательства над Аметист на том кладбище.

Когда я просыпаюсь в следующий раз, я прикован к койке, как в мой последний день в тюрьме, — толстыми ремнями, стягивающими плечи, грудь и талию.

Сквозь вертикальные жалюзи льется лунный свет, освещая лазарет. Вместо ненавистного сводного брата на кровати рядом со мной лежит Джинкссон. Его голова покоится на моем матрасе. Я знал, что он будет здесь, присмотрит за мной. Он — брат, о котором я всегда мечтал. Единственный человек, которому я доверю свою жизнь... Может быть, даже свою младшую сестру.

— Эй, — хрипло говорю я.

Он поднимает голову и смотрит на меня затуманенными серыми глазами.

— Что, черт возьми, происходит, Ксеро? И на этот раз не ври мне.

У меня перехватывает дыхание, и я сглатываю.

— Сегодня утром Аметист напала на меня с бутылкой хлороформа. Когда я очнулся, ее уже не было, а все пространство под полом было в огне.

— Значит, она пыталась тебя убить, — говорит он.

— У нее были на то причины, — отвечаю я.

— Знаешь, на кого ты сейчас похож?

— Мне плевать.

— На избитого бойфренда.

Я усмехаюсь.

Он качает головой.

— И я знаю, что спровоцировало твою ярость.

Мои ноздри раздуваются.

— Ты смотрел?

— Я бы не стал так вторгаться в твою личную жизнь. Мне рассказала Камила. Она думает, что Аметист работает с X-Cite Media.

Несмотря на то, что я все еще цепляюсь за мысль о глубокой фальши, предательство все еще вонзает свои когти в мою грудь, наполняя мои вены холодным ядом. Я не могу смириться с мыслью, что Аметист может быть связана с такими, как отец, и его смертоносными порнографами.

— И что ты об этом думаешь? — хриплю я.

Джинкссон замолкает, как он всегда делает, когда ответ очевиден. С его точки зрения, похоже, что связь Аметист с Отцом не ограничивается простым совпадением: ее мать — его жена. Без этой спринклерной системы — о существовании которой не знали ни я, ни Аметист — я бы полетел в ад на огненном шаре.

— Я знаю Аметист, — бормочу я. — Она бы не пошла на такой макиавеллиевский ход.

— Но ее альтернативная личность могла бы, — отвечает Джинкссон.

— У нее нет диссоциативного расстройства идентичности. Я бы уже встретился с ее альтер-личностями.

— Значит, она — спящий агент, запрограммированный на действие в случае необходимости.

То, что рассказал мне ее дядя перед тем, как мы его отпустили, поразило меня до глубины души. Вскоре после того, как он попал в тюрьму, мать Аметист навестила его в тюрьме, чтобы узнать что-нибудь о пропавшей дочери. Она думала, что Клайв знал бы, потому что у него были рабочие отношения с Отцом. Через свой неудачный членский сайт.

Значит, она верила, что у Отца есть Аметист. Мог ли Отец запрограммировать Аметист, чтобы тот убил меня?

Нет. Я отказываюсь в это верить.

Я смеюсь, желая отмахнуться от этого предположения, но смех получается неубедительным.

— Это не научная фантастика.

— Твой отец проводил над нами всеми эксперименты. Кто сказал, что он не заходил дальше с «Лолитами»? Девочек забрали у нас не просто так, и не потому, что нас раздражал их плач.

У меня сжимается челюсть. Джинкссон приводит несколько веских доводов, но факты из истории Аметист указывают на то, что она росла с матерью — по крайней мере, после того, как ей исполнилось десять. В одиннадцать лет она поступила в Академию Тургис вместе с Майрой Манчини. В тринадцать лет она столкнула своего учителя музыки с крыши, где был разбит сад. После этого она предстала перед судом, который признал ее невиновной по причине невменяемости.

У меня есть записи о том, как она училась в Гринбриджской академии для девочек с поведенческими проблемами, а затем поступила в Государственный университет Олдерни. Тайлер и его команда нашли статьи об исчезновении Спарроу и Уайлдер Рид, которых в последний раз видели танцующими на вечеринке в компании Аметист.

— Признай это, — говорит Джинкссон. — Кто-то мог добраться до нее, пока она была в Гринбриджской академии. Что-то могло случиться. Но если бы отец хотел моей смерти, он бы отправил убийцу в камеру смертников.

— А что, если ему нужны были твои секреты? — спрашивает Джинкссон. — У тебя есть фирма, которая конкурирует с «Мойраем». У тебя есть связи среди сотрудников службы поддержки. Средство, с помощью которого он сможет вернуть все, что было отнято у него, когда ты заставила его пасть в немилость.

Он приводит несколько отличных доводов. Отличных, но неверных. Я качаю головой, не желая верить, что Аметист стала бы работать на отца, даже против своей воли.

— Да ладно тебе. Это не так уж и сложно, — говорит он. — Сколько из сотен женщин, писавших тебе письма, были от твоего отца или его агентов? Со временем они могли бы разделить тест на части и усовершенствовать свои подходы, пока не нашли идеального кандидата, способного проскользнуть мимо вашей защиты.

По моим венам разливается жар, раздувая пламя отрицания. Я поворачиваюсь к нему и хмурюсь. Если бы я не был привязан, как Ганнибал Лектер, я бы врезал ему кулаком по лицу.

— Думаешь, мной так легко манипулировать?

— Нет, не так легко. Но за сколько лет у него были данные о вас? Отчеты с мест, наблюдения, психологические экспертизы, медицинские записи, записи с камер наблюдения. Личность Аметист была бы неотразима. Гражданская, совершившая свое первое убийство в возрасте тринадцати лет, заключенная в тюрьму жестокими родителями и взывающая о герое, который освободил бы ее.

— Ты читал наши письма? — огрызаюсь я.

— Это моя работа — прикрывать твою спину.

— Я больше не в камере смертников, — огрызаюсь я. — Если ты так беспокоишься о моем благополучии, тогда помоги мне встать с этой кровати.

Он хмурится.

— Зачем?

— Потому что в твоей теории больше дыр, чем в учебной мишени на стрельбище. Ты забыл ту часть, где я видел, как Аметист зарезала мужчину в целях самообороны, и ту часть, где четверо придурков вломились к ней в дом и пытались изнасиловать ее прямо на кухонном столе.

Он вздрагивает, его лицо бледнеет, но он прогоняет этот образ.

— Тогда как ты объяснишь то видео или клип, на котором она садится в частный самолет?

— Я не могу. Но я знаю человека, который мог бы.

Он хмурится.

— Кто?

— Преподобный Томас Динсдейл. Выпусти меня и пройдем со мной в Мемориальную больницу Саймона. Нас не будет два часа.

Джинкссон бросает взгляд на дверь. Он потирает подбородок подушечкой большого пальца. Он размышляет, действительно ли сможет незаметно вывести меня, не привлекая внимания медиков. Такое же выражение лица у него было, когда я предлагал ему тайком выбраться из постели, чтобы стащить что-нибудь из буфета. Он поддаётся искушению, но не хочет злить Изабель или Камилу.

— Аметист не хочет там оставаться, — говорю я. — Что бы ты о ней ни думал, она не заслуживает того, чтобы оказаться в лапах такого человека, как мой отец.

Его лицо смягчается, и он вздыхает.

— Ладно, но если ты не вернешься, я прострелю тебе коленные чашечки и притащу обратно, чтобы ты предстал перед своими сестрами.