СЕМЬДЕСЯТ ПЯТЬ

КСЕРО

Я встаю с дивана, оставляя Аметист с полным ртом спермы. Это самое меньшее, чего она заслуживает после того, что вытворила с хлопьями.

Она невыносима и слишком наивна, чтобы понять, что её жизнь в опасности.

Тот, кто прислал эти фотографии и письма с угрозами, явно стоит за этими людьми. Я почти уверен, что за всем этим стоит кто-то из её прошлого.

Если я не верну ей память, ей конец.

Слава богу, я готов на всё, чтобы заставить этих ублюдков внизу визжать от страха.

Я подхожу к двери в гостиную и останавливаюсь в проёме, чтобы оглянуться через плечо. Она всё ещё стоит на коленях перед диваном, её шёлковые шорты задрались, обнажив покрасневшие ягодицы.

Она застыла в шоке, хотя накануне я кончил ей на лицо. Или её разум стёр это конкретное воспоминание, как стёр вчерашний эпизод с насилием?

— Вставай, — говорю я.

Спотыкаясь, она поднимается на ноги, подтягивается, чтобы натянуть шорты, и поворачивается ко мне с широко раскрытыми глазами.

Моё сердце замирает при виде этого блестящего лица с каплями спермы на ресницах.

— Я только что кое-что вспомнила, — говорит она бесцветным голосом.

— Что?

— В ночь перед книжной ярмаркой я проснулась с лицом, покрытым эктоплазмой.

— Да? — отвечаю я с ухмылкой.

— Это был ты, да?

Моя ухмылка превращается в широкую улыбку.

— Почему ты решила, что это какая-то призрачная субстанция?

— Потому что ты должен был быть… — она качает головой. — Ты подыгрывал. Вот почему ты остановился у моего соляного круга.

Я приподнимаю брови, ожидая, что она продолжит.

Меньшая часть моей совести упрекает меня за жестокость по отношению к женщине, которую я когда-то любил, но насколько правдивы были её слова?

Аметист изображала из себя уязвимую маленькую принцессу, которую нужно спасти из башни, построенной её родителями.

Но я начинаю подозревать, что самая большая угроза для неё — это она сама.

Глухой удар снизу сотрясает фундамент дома, и я выныриваю из своих размышлений. Если я буду смотреть на Аметист слишком долго, то провалюсь в бесконечную яму вопросов: кого она видит во мне — дойную корову или своего рыцаря в окровавленных доспехах?

Я хочу заставить её страдать за то, что она разбила мне сердце. Заставлю её плакать кровавыми слезами за то, что она разорвала меня и обнажила мою душу.

Но сначала я должен спасти ей жизнь.

— Пожалуюсь на эктоплазму позже. Нам нужно препарировать четырёх человек.

Она пятится к дивану и скрещивает руки на груди.

— Я не могу.

Я пересекаю комнату и хватаю её за запястье.

— Можешь и сделаешь, — рычу я. — Кто-то хочет, чтобы тебя схватили или убили, и единственный способ узнать, что происходит, — это спросить у этих четверых.

— Ксеро, я не убийца.

— Может, и нет. — Я выхожу в коридор, волоча её за собой. — Во-первых, ты лжец.

— Подожди.

От очередного удара пол сотрясается. Я впечатлён тем, как усердно эта четверка пытается выбраться, но они бьются не с той стеной. Я устроил подполье так, чтобы никто, кроме меня и оперативников, которые его строили, не знал, как оттуда выбраться.

Я продолжаю идти по коридору к шкафу под лестницей. Изначально это было узкое пространство, где она хранила швабру, пылесос и всякий хлам, но мы сделали в деревянном полу люк, ведущий к лестнице, по которой можно попасть в тамбур под полом.

Аметист ничего не остаётся, кроме как последовать за мной. Я хватаю её за запястье и открываю дверцу шкафа.

— Что ты сделал с моим домом? — рычит она.

— Я планировал остаться здесь на весь день, чтобы выйти ночью и медленно свести тебя с ума, — отвечаю я. — После прошлой ночи я больше не могу позволить себе такую роскошь.

Снизу доносится ещё один глухой удар, за которым следует отчаянный шёпот. Хорошо. Они в полной боевой готовности.

— Потому что ты хочешь спасти мне жизнь? — спрашивает она с надеждой в голосе.

— Не определился. Никто не будет тебя мучить, кроме меня. — Я нажимаю ногой на рычаг, открывающий люк.

Он распахивается.

— Эй. Где мои швабры?

— Зачем они тебе, когда у нас есть уборщица?

— Ты хочешь сказать, что вас больше? — Она делает паузу. — Конечно, есть. Ты сама мне об этом писала.

Письма, которые она позволила другой женщине прочесть. Я не попадаюсь на удочку, поскольку уже потратил достаточно времени, чтобы усмирить её. Вместо этого я тяну Аметист перед собой и жестом предлагаю ей идти первой.

— Я не могу, — шепчет она.

— Страдаешь клаустрофобией? — спрашиваю я, приподнимая бровь.

Она энергично встряхивает головой, отчего её кудряшки подпрыгивают. Моё сердце бешено колотится. Она выглядит очаровательно с лицом, перепачканным моей спермой, и с округлыми грудями, проступающими сквозь тонкую блузку, но эта красота обманчива, как и её порочное сердце.

— Иди. — Я легонько подталкиваю её.

Всхлипнув, она спускается по лестнице, как будто я заставляю её идти по доске в кишащих акулами водах. Я жду, пока она спустится, и только потом иду за ней в вестибюль. Это квадратная камера, примыкающая к перегородке с номером 11.

В ней три глубокие полки с картонными контейнерами, которые выглядят как складские.

Меньше всего мне хочется, чтобы эти придурки пялились на мой прекрасный маленький аметист, поэтому я достаю из одного из ящиков одноразовый лабораторный халат.

— Надень это.

— Зачем?

— Просто сделай это.

Пока она прикрывает своё восхитительное маленькое тело, я тянусь под одну из полок и щёлкаю выключателем, который подаёт ток на дверь.

— Джентльмены, — говорю я. — Отойдите. Мы входим.

Как я и предполагал, квартет бросается к двери, но получает разряд и с удовольствием падает на пол. Я отключаю ток и дёргаю за ручку, чтобы дверь открылась.

Их тела сгрудились так близко ко входу, что мне приходится снова включить ток, чтобы они не мешали. Как только остаётся достаточно места для меня и моей дамы, я снова выключаю его и втаскиваю её внутрь.

Эта комната пыток, которую я создал в её доме, находится прямо под комнатой, которую она использует для съёмок. Она поворачивается к наручникам, приваренным к стальным колоннам подвала, и спрашивает:

— Что это?

— Комната для допросов. — Я пинаю лежащего без сознания мужчину, который лежит на самом верху кучи.

— Кого ты собирался допрашивать? — спрашивает она с придыханием.

Я не удостаиваю этот вопрос ответом. Разве её не должны больше волновать четверо обнажённых мужчин, скованных цепями на полу? Она не выказывает ни малейшего восхищения тем, как я приделал их головы к задницам, превратив в человеческую многоножку.

— Ксеро, — огрызается она. — Ты что, собирался притащить меня сюда после того, как свёл меня с ума?

— В конце концов, — бормочу я. — Но ты упускаешь суть.

Она резко оборачивается, сверкая глазами.

— В чём же она?

— Эти четверо пришли за тобой прошлой ночью. Тот ублюдок, у которого задница вместо лица, пытался изнасиловать тебя на кухонном столе. Сейчас не время думать о том, что могло бы быть, если бы…

Её красивые черты искажаются выражением, которое я могу охарактеризовать только как убийственное, за исключением того, что она направляет свой гнев на меня. Мужчину, который спас её добродетель. Мужчину, который трахал её достаточно жёстко, чтобы прогнать призраков её прошлого.

Если бы моё тело не было таким расслабленным от того, что я кончил ей прямо в лицо, я бы разозлился на такую неблагодарность.

Главный насильник шевелится.

— Сосредоточься, Аметист, — рычу я и поворачиваю её к мужчине, который пригвоздил её к столу.

Она вздрагивает.

— Что ты хочешь, чтобы я сделала?

Я достаю из кармана нож и вкладываю его ей в руку.

— Приставь его к его горлу и требуй ответов.

— Ксеро, я не такая, как ты. — Она отступает, дрожа всем телом. — Я не убиваю и не пытаю людей ради забавы.

Я хватаю её за горло.

— Речь идёт о твоём постоянном выживании, маленькая призрачная душонка. Чем раньше ты поймёшь, что кто-то хочет твоей смерти…

— Кто-то, кроме тебя?

Я стискиваю зубы.

— Ты испытываешь моё грёбаное терпение. Я мог бы оставить тебя здесь и ждать, пока в тебе проснётся инстинкт «бей или беги» и ты превратишься в воина, но что, если этого не произойдёт?

Она вздрагивает.

— У меня нет режима берсерка.

— Тогда кто или что, чёрт возьми, сражалось со мной прошлой ночью?

С пола доносится стон, и мы понимаем, что мужчина, лежащий позади человеческой многоножки, пришёл в себя. Его взгляд перебегает с меня на Аметист, а затем на её нож, но он так крепко вцепился в задницу своего друга, что не может пошевелиться, пока главный насильник не встанет на ноги.

Аметист сглатывает.

— Тебе обязательно было так их завязывать?

Мои пальцы сжимаются на её горле.

— Меня уже тошнит от этого неуместного сострадания.

Она полосует меня ножом по руке, разрезая ткань моей толстовки. Лезвие впивается в мою кожу, и боль отзывается прямо в моём члене.

Неужели это проклятое маленькое привидение превратило меня в мазохиста?

Её глаза расширяются, и она отступает назад.

— Ксеро, прости…

— Не извиняйся, когда наконец-то настроилась. — Я разворачиваю её к насильнику, который наконец зашевелился. — Если он не расскажет тебе всё, что нужно, убей его. Тогда я его отпущу, и следующий ублюдок заговорит.