СЕМЬДЕСЯТ ДВА

АМЕТИСТ

Все болит.

Голова пульсирует в такт медленному биению сердца, тяжелому, глухому, как похоронный барабан. Горло опухло от крика — я чувствую это каждый раз, когда сглатываю. Каждая мышца горит, как будто я только что пробежала марафон по пересеченной местности, а моя киска никогда еще не была такой воспаленной.

Я хочу снова провалиться в беспамятство и забыться сном без сновидений. Но какая-то тревожная часть моего мозга заставляет меня очнуться.

Почему? Я не знаю.

В последний раз, когда что-то подобное случилось, разразился ужасный скандал. В общежитии моего колледжа нашли мертвыми двух парней. Мама и папа впали в панику, решив, что на свободе разгуливает убийца. И не успела я опомниться, как снова села на коктейль из наркотиков, от которого отрубалась на несколько недель.

До сих пор не понимаю, почему меня отчислили из колледжа. Никто никогда не объяснял. Но вскоре моя жизнь превратилась в бесконечный круговорот беспамятства, рецептов и постели. Когда я наконец пришла в себя, я уже жила в доме номер 13 на Парейсий-драйв.

Так что я не хочу просыпаться, спасибо. Меня, наверное, обвинят в чем-то, чего я даже не помню.

Я снова погружаюсь в сон. И в голове всплывают обрывки воспоминаний.

Не только о четверых мужчинах в черном, которые ворвались в мой дом. Но и о том, как Ксеро гнался за мной по кладбищу.

Разве это был не просто кошмар?

Мой пульсирующий клитор говорит, что нет. Как и моя ноющая вагина.

Я приоткрываю глаз. Солнечный свет обжигает сетчатку, и я снова его закрываю.

Что, черт возьми, я приняла? Чувствую себя хуже, чем в тот раз, когда напилась водки со святой водой.

Черт.

Почему я представляю, как расслабляюсь в римской бане в окружении витражей? Наверное, это был очередной сон. Потому что Ксеро — всего лишь призрак.

Разве нет?

Я пытаюсь понять, что реально, что — кошмар, а что — просто галлюцинация. Но мой мозг не хочет мне помогать. Почему бы ему просто не создать фиолетовую дымку, чтобы я могла понять, где что?

Потому что ни за что на свете Ксеро не стал бы трахать меня на собственной могиле, а потом вырубить, принять со мной теплую ванну и высушить мне волосы.

Это слишком сюрреалистично.

Возможно, мне пора найти нового врача. Я могу оформить кредитную карту и влезть в долги. Ничто не имеет большего значения, чем мое психическое здоровье, потому что прямо сейчас я не могу нормально функционировать.

Я открываю глаза и вздрагиваю от яркого солнечного света, льющегося в окно моей спальни. Судя по всему, сейчас был полдень.

Но что насчет тех людей, которые вломились в мой дом? Я должна быть мертва или схвачена, а не уложена в постель. Банды насильников так не действуют.

Мой взгляд мечется по сторонам в поисках чего-нибудь необычного. Когда я пытаюсь приподняться на локтях, мои руки скованы. Я пытаюсь сбросить простыни, но что-то цепляется за мои лодыжки.

Я вытаскиваю руку из-под одеяла и обнаруживаю на запястье черную веревку, которая, похоже, прикреплена к кровати.

Руки у меня грязные, как будто я рисовала чьей-то кровью.

Только не снова.

Я бросаю взгляд на другую подушку в поисках записки, в которой сказано, что я наказана. Не найдя ее, я поворачиваюсь к тумбочке. Каким-то образом мой телефон вернулся в спальню и заряжается.

На лестнице раздаются тяжелые шаги.

У меня подгибаются колени.

Может быть, это один из вчерашних парней, который подошел позлорадствовать. Он, вероятно, связан с Джейком и будет допрашивать меня о том, что случилось с его приятелем-троллем.

Холодный пот выступает у меня на лбу. Я тяжело дышу, пытаясь собраться с силами, чтобы освободиться от пут, но мои мышцы отказываются повиноваться.

Что, черт возьми, я делала прошлой ночью, кроме как бегала по кладбищу? Это вообще было?

В комнату входит неуклюжая фигура с подносом в руках. Толстовка с капюшоном скрывает его лицо, излучая опасность. Я делаю глубокий вдох, чтобы закричать, но замираю, когда он выходит на свет.

Льдисто-голубые глаза, обрамленные высокими скулами и выразительным лбом, встречаются с моими.

На его прямом носу поблескивает пирсинг в носовой перегородке, а на нижней губе красуются два кольца. Больше всего настораживают четыре неровные царапины на щеке, выделяющиеся на фоне безупречной кожи.

Мое сердце бешено колотится от противоречивого сочетания влечения и страха.

Я бы узнала это лицо где угодно.

— Ксеро? — шепчу я.

— Теперь узнала? — сухо спрашивает он.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Прошлой ночью ты проснулась, думая, что на тебя напали, — бормочет он. — Я пытался удержать тебя, но ты дралась как бешеная.

— Что это?

Он так широко мне улыбается, что у меня сердце уходит в пятки.

— Мифический воин, который переходит в альтернативное состояние. Некоторые говорят, что они одержимы духами, но считается, что их невозможно победить.

— Погоди, — сглатываю я. — Я никак не могла сделать с тобой такое.

Он поднимает бровь.

— Посмотри, что у тебя под ногтями.

Я вздрагиваю, уже увидев кровь. По крайней мере, никто не умер.

Ксеро продолжает идти с подносом в руках и выходит на свет. Когда он не мерцает, меня осеняет догадка.

— Ты не призрак?

— Нет.

— Тогда как?

Он ставит поднос на землю.

— Когда ты упомянул провалы в памяти, я подумал, что ты имеешь в виду приступы головокружения. Расскажи, что ты помнишь последним?

У меня перехватывает дыхание. Я с трудом сглатываю, стараясь не думать о том, какой ужас он хочет, чтобы я извлекла из глубин своего сознания.

— Я писала роман о призраках, и в дом ворвались какие-то люди. Потом ты вышел из шкафа под лестницей и убил их топором.

— Они не мертвы.

— Но я видела... — Я качаю головой. — Ксеро, что происходит? Как ты остался жив?

— Разве я не говорил тебе, что мы будем вместе после казни?

— Говорил, но я думала, ты имел в виду, что мы будем вместе в душе.

Долго смотреть на Ксеро больно. Он слишком бледный, слишком идеальный, слишком чертовски красивый. Фотографии не передают его в полной мере, как и та фотография с ордером на арест. Он словно ожившая статуя с легкой платиновой небритостью, которая придает ему еще больше неземной притягательности.

Его пристальный взгляд пронзает меня насквозь, и я уже не верю, что он настоящий. Мне приходится опустить глаза, настолько меня подавляет его присутствие.

У меня случился психотический срыв из-за чрезмерного стресса. Так миссис Манчини описала мое состояние, когда я столкнула мистера Лоусона с крыши.

Мама Майры сказала, что я была одной из многих его юных жертв и не смогла справиться с насилием. Они с доктором Сейнтом придумали, что я сошла с ума из-за принудительного аборта. Когда он затащил меня в сад на крыше, чтобы изнасиловать вскоре после травмирующего события, мое тело отреагировало в целях самозащиты.

Возможно, это происходит снова, только я воображаю Ксеро.

— Аметист. — Он гладит меня по щеке. — Ты все еще со мной?

— Да? — Что? — шепчу я.

— Ты забыла о прошлой ночи?

— Эм... Ты имеешь в виду кладбище? — спрашиваю я.

— Что еще ты помнишь?

— Ты отвел меня в старый дом приходского священника, чтобы я приняла ванну.

Он кивает. Его бледные глаза загораются.

— Хорошая девочка. Что еще?

— Просыпаюсь здесь с раскалывающейся головой?

Он вздыхает, явно разочарованный.

Как ни странно, та часть меня, которая всегда хотела угодить Ксеро, жаждет заслужить его похвалу. Я уже говорила ему, что у меня провалы в памяти. Что же я упустила, черт возьми, что могло быть таким важным?

— Я все объяснил, прежде чем уложить тебя спать, — говорит он.

— Я этого не помню. — Я смотрю на него краешком глаза. — Прости.

— Ешь свой завтрак. — Он кладет поднос мне на колени.

Я качаю головой.

— Нет, спасибо. Я не голодна.

— Разве я предлагал тебе выбор? — Он хватает меня за затылок и поворачивает мою голову к подносу с хлопьями, тостами с маслом и кофе. — Ешь.

Мое сердце бешено колотится.

Воспоминания о неделях ужаса всплывают в моей памяти, как засорившийся унитаз. Ксеро нельзя доверять. Этот завтрак — просто еще одна пытка.

— Ты так и не ответил на мой вопрос, — говорю я. — Как ты еще жив?

— Ешь, и я все объясню.

— Развяжи мне руки, и я поем.

Он горько усмехается.

— А если ты на меня набросишься, мне придется снова тебя вырубить.

Все в этой ситуации неправильно: от того, что Ксеро жив и находится в моей спальне, до вида всей этой еды, которую я не покупала. Это даже не мой хлеб, и уж точно я не покупала хлопья и молоко.

Боль в мышцах могла возникнуть из-за драки. Но что, если я боролась за свою жизнь? Что, если я пыталась защититься, потому что Ксеро решил отомстить мне после нескольких недель выжидания?

— О чем ты думаешь? — спрашивает он.

— Откуда мне знать, что этот завтрак не отравлен?

Он отшатывается. Его глаза расширяются, а губы обиженно кривятся.

— С чего бы мне подсыпать тебе что-то в еду?

— Что ж, ты убил кучу людей. Может, я следующая в очереди на твою месть.

Ксеро издает низкий, звериный звук, в котором слышится и раздражение, и рычание. По моей коже бегут мурашки, а волосы на затылке встают дыбом.

Не знаю, почему я так спокойна в присутствии убийцы. Может, это реакция на опасность, потому что я, черт возьми, не могу ни драться, ни бежать, когда он связал мне руки и ноги.

Он наклоняется так близко, что моя кожа покалывает от его теплого дыхания.

— Думаешь, я хочу твоей смерти?

— Ты отрицаешь, что подставил меня, чтобы меня повесили? — спрашиваю я ровным голосом. — Или это была галлюцинация?

— Тебя не собирались вешать.

— Я тебе не верю, — хриплю я. — Откуда ты мог знать, что я обрушу потолок?

— Если бы я хотел тебя убить, я бы сделал это в ту ночь, когда покинул камеру смертников, — рычит он.

Его голос звучит так тихо, что пробирает до костей.

— Я мог бы выползти из-под твоей кровати и задушить тебя во сне. Я мог бы задушить тебя простынями или проломить твой толстый череп. Я мог бы свернуть тебе шею, перерезать яремную вену или выстрелить в живот.

— Впечатляющее использование аллитераций, — бормочу я. — Но я все равно не верю ни единому твоему слову.

Он отламывает кусочек тоста. Откусывает большой кусок. Прожевывает. Проглатывает.

Запив его глотком кофе, он съедает ложку хлопьев.

— Тебе этого достаточно?

— Это зависит от того, выбежишь ли ты из комнаты, чтобы тебя стошнило, — отвечаю я.

— Если бы я знал, что ты такая невыносимая, я бы не стал отвечать на твое письмо, — рычит он.

Я стискиваю зубы.

— Зачем ты вообще здесь? Только не говори, что из-за того, что нас не разлучит даже смерть, потому что я знаю, что ты хочешь сломить мой дух.

Когда он не отвечает, я добавляю:

— Или еще какое-нибудь мстительное привидение наговорило обо мне гадостей? Зашифровано азбукой Морзе?

Его ноздри раздуваются.

— Ты что, ставишь мне это в укор? После всего, что ты со мной сделал?

— Я уже тысячу раз объясняла, почему меня не было на свадьбе и почему я зарабатывала на видео. Все остальные получали деньги из фонда создателей. Что плохого в том, что я делала то же самое?

— Ешь свой чертов завтрак.

— Нет, — огрызаюсь я. — Мы продолжаем ходить по кругу. Я прошу прощения за то, что сделала, но ты меня обрываешь, а потом возвращаешься, чтобы заставить меня унижаться. Ты знаешь, как я испугалась, когда увидела тебя в роли Мрачного Жнеца с косой? Я не знала, смогу ли я снова думать. У меня снова были галлюцинации или меня преследовали призраки.

Он тяжело дышит. Черты его лица искажены сдерживаемой яростью.

Здравый смысл подсказывает мне, что не стоит провоцировать массового убийцу, который связал меня в собственном доме и, возможно, пытается накормить меня ядом. Но он уже перешел все границы.

— И еще кое-что. Какого черта ты убил Кайлу? Она взяла только фаллоимитатор...

Ксеро хватает меня за горло.

— И медальон моей матери, — рычит он. — Это ты велела этой сучке превратить присланные мной фотографии в порнографические товары?

У меня отвисает челюсть.

— Что?

— Отвечай на мой вопрос. — Он подкрепляет свою команду встряхиванием.

Как, черт возьми, он снова все перевернул с ног на голову? Не я пробиралась в жизнь невинной женщины, как злодей из «Скуби-Ду», убивая людей, которые слишком близко подходили к его собственности. А теперь у него хватает наглости обвинять меня в чем-то новом?

— Я ничего не знаю о мерче, — огрызаюсь я. — И перестань менять тему.

— Я жив, — говорит он.

— Скажи мне что-нибудь, чего я еще не знаю, — выплевываю я.

— Ты обвинила меня в том, что я отравил твой завтрак. Я его съел. Я не умер.

Я опускаю взгляд на поднос, с которого на столешницу пролились кофе и молоко из-за всей этой ненужной возни. Я смотрю на Ксеро, который взирает на меня, словно ангел мщения.

— Если к моему возвращению этот поднос не будет убран, будут последствия.

Он разворачивается на каблуках и направляется к двери.

— Куда ты идешь? — спрашиваю я.

— Проверяю людей, которых я поймал прошлой ночью, — отвечает он, не глядя на меня. — Мне нужно знать, есть ли у них сообщники, прежде чем я прикажу тебе их убить.

Он исчезает в коридоре.

Оставив меня наедине с бурлящими в голове мыслями, со связанными запястьями, с подносом нетронутой еды и с миллионом вопросов, на которые нет ответов.