ДВА

Аметист

Я вижу Смерть, и я не имею в виду того человека, которого только что убила. Адреналин все еще бурлит в моих дрожащих пальцах, превращая каждое движение в мучительно трудное испытание, и мне чертовски тяжело выбраться из этой зияющей ямы. Я сползаю вниз по рыхлой, податливой земле чаще, чем взбираюсь вверх, потому что мои ботинки безнадежно скользят, не находя опоры, а руки отказываются слушаться, сотрясаясь мелкой, неконтролируемой дрожью. Каждый раз, когда под пальцами извивается что-то холодное и скользкое, я вздрагиваю всем телом, а порыв ночного ветра, развивающий мои пропитанные холодным потом и глиной кудри, пробирает до костей ледяной озноб.

Наконец, изможденная и задыхающаяся, я выползаю на край могилы, но облегчение длится лишь одно короткое мгновение — ровно до тех пор, пока мой взгляд не натыкается на него. Он стоит неподалеку, призрак ростом в шесть с половиной футов, и его светящиеся белые глаза, лишенные зрачков, прикованы ко мне. От этой немой картины сердце сжимается в груди ледяным комом чистого ужаса. Хуже всего даже не его присутствие, а мысль, что он сейчас может привлечь сюда кого-то еще — работников ночной смены, сторожей, любого, кто обнаружит и мой свежий труп, и меня, покрытую его землей и его кровью.

Луна, словно сочувствуя моему положению, скрывается за рваными облаками, и кладбище погружается в почти осязаемую, бархатную тьму. Я с трудом поднимаюсь на ноги и устремляюсь прочь, петляя между черными силуэтами надгробий, стараясь нащупать в памяти дорогу обратно к тропинке. Но Смерть никуда не девается — она где-то рядом, ее безмолвная тень, кажется, поглощает последние остатки света, и мне не хватает лишь традиционной косы, чтобы картина была завершена. Это… неестественно. У меня не было таких навязчивых галлюцинаций больше года, а в те редкие случаи, когда они случались, я видела только тех, кого убила сама. Теперь же за мной по пятам идет сама небытие, и я не имею ни малейшего понятия, почему.

Сдавленно вздохнув, я ускоряю шаг, пытаясь заглушить внутреннюю панику движением. Всего час назад в мой дом ворвался ДжейкРейк69, онлайн-тролль, чьи угрозы внезапно перестали быть виртуальными. Он был слишком большим, слишком сильным, и его решимость задушить меня на холодном кафеле моей же кухни казалась железной. Когда сознание уже начало уплывать в темноту, а в ушах звенела тишина, в дверном проеме возникла та самая тень, и я подумала, что это конец. Именно этот последний выброс отчаяния и помог моим пальцам нащупать упавший нож и вонзить его в его шею с силой, о которой я и не подозревала.

Я наивно полагала, что, отстояв свою жизнь, я развею призрак, но случилось ровно обратное — я лишь пробудила в нем интерес. Он следовал за мной неотступно, пока я, спотыкаясь и задыхаясь, тащила безжизненное тело Джейка через весь задний двор и чахлые заросли, отделяющие мой дом от погоста. Спрятав его в первой же открытой могиле, я с глупой надеждой обернулась, думая, что избавилась и от своего жуткого спутника. Но он ждал меня там, на краю кладбища, склонив голову набок с птичьей, неестественной любознательностью.

Так я и оказалась на пути домой, преследуемая собственным персональным Ангелом Смерти. По спине пробегают мурашки, и каждый волосок на затылке встает дыбом, но это ничто по сравнению с физическим отвращением, ощущением, будто я с ног до головы вымазана в липкой, холодной грязи. Она забилась под ногти, въелась в поры на каждом сантиметре кожи, засохла коркой под веками и в ноздрях, набилась в уши и спутала волосы. Мне отчаянно хочется содрать с себя эту кожу, счистить ее до костей и закричать, но я стискиваю зубы — нельзя привлекать к себе лишнего внимания, даже если это внимание потустороннее.

Игнорируя давящее присутствие, я пробираюсь сквозь частокол пихт Дугласа, растущих вдоль моего участка. Я так измотана — и схваткой с этим зверем, и тем, что рыла ему могилу почти голыми руками, — что мои костяшки пальцев буквально волочатся по земле. Кто бы мог подумать, что акт самообороны окажется настолько изнурительным?

Как только я выхожу из-под сени вечнозеленых ветвей на свой узкий, вымощенный камнем задний двор, физическая тяжесть с плеч будто спадает, но ее место в самой глубине живота занимает другая — тяжесть осознания того, что я только что закопала человека. Я смотрю сквозь кухонное окно и вижу, как на газовой плите мерцает одинокий язычок пламени. Я не помню, чтобы включала его.

Мой дом — узкий двухэтажный таунхаус, навечно зажатый между двумя более крупными и безликими зданиями. Я живу здесь уже шесть лет, с тех самых пор, как мама с папой забрали меня из колледжа после первого же семестра. Уверена, маме просто надоело разбираться с моими —психическими проблемами, и ей спокойнее, когда я живу на другом конце города. Папа говорит, что я должна быть более понимающей из-за —того, что произошло в прошлом, но я не помню ничего, что случилось до того, как мне исполнилось десять.

Но я отвлекаюсь. Из-за меня погиб человек, а теперь за мной охотится призрак, и никакие саморефлексия или жалость к себе не помогут смыть кровь Джейка. Я вхожу через заднюю дверь прямо на кухню — то самое место, где онлайн-тролль повалил меня на пол и чуть не лишил жизни. Если бы не тот упавший нож…

По коже пробегает ледяная волна, когда я щелкаю выключателем и свет выхватывает из темноты черно-белую плитку, испещренную темными, уже подсохшими брызгами. Ими, вероятно, забрызганы и фасады шкафов, но темное эбеновое дерево — отличный союзник, оно скрывает грехи. Глухо вздохнув, я выключаю конфорку и бреду к бельевому шкафу, где за пачкой бумажных полотенец храню свой —арсенал для чрезвычайных ситуаций. Слава богу, я покупаю их оптом.

Я методично раскладываю их на полу, используя максимальную впитывающую способность. Потом в ход идут гигиенические прокладки — я вскрываю каждую, разворачиваю, превращая в абсорбирующие салфетки. Расправившись с трехмесячным запасом, я перехожу к туалетной бумаге. Протерев шкафы до скрипа, я упаковываю весь кровавый компресс в двойные мусорные пакеты и прячу их в потаенном шкафу под лестницей. Далее — швабра, ведро и литры отбеливателя. Этой уборки, конечно, недостаточно, чтобы обмануть судмедэкспертов, и я мысленно ставлю себе напоминание купить перекись водорода. Одно из немногих преимуществ отношений с серийным убийцей — это знание о том, как заметать следы.

Ксеро. Ксеро Гривз провел свои последние часы в камере смертников в одиночестве и отчаянии — из-за меня. Из-за моей трусости.

Горе накрывает с головой, внезапное и всесокрушающее, как цунами. Ноги подкашиваются, и я падаю на колени на все еще влажный от отбеливателя кафель, давясь беззвучными, горькими всхлипами. Боль разливается в груди, тупая и тяжелая, затмевая даже ощущение синяков на шее.

—Прости меня, малыш, — вырывается у меня шепот, смешанный со слезами.

Его казнили бы уже несколько часов назад. Я поклялась составить ему компанию в последние мгновения, пока он будет умирать на электрическом стуле, но оставила единственного мужчину, который когда-либо любил меня по-настоящему, умирать в одиночестве. Это непростительно. Я также пропустила нашу свадьбу — ту, что должна была состояться в тюремной часовне, а за ней — три коротких часа —супружеского свидания. Ксеро умер сегодня среди врагов, потому что я не смогла переступить через свою травму. Это чувство вины будет преследовать меня до самой моей смерти.

С трудом сглотнув ком в горле, я поднимаюсь с пола. Движение за окном приковывает взгляд к неосвещенному саду, где, клянусь, среди деревьев замерла темная, высокая фигура.

—Позвони доктору Сэйнт, — бормочу я себе под нос, с новой силой жалея, что позволила Ксеро уговорить себя отказаться от таблеток. Вместо привычной наркотической дымки, в которой я существовала с колледжа, меня теперь настигает мучительная, режущая ясность.

Час спустя, после самого долгого и жесткого душа в моей жизни, я наношу слой консилера, чтобы скрыть багровые отпечатки пальцев на шее. Затем накладываю макияж, как обычно, — не глядя себе в глаза. Когда я сказала, что у меня не было галлюцинаций больше года, я имела в виду людей или предметы за пределами зеркала. Отражающая поверхность — это отдельное царство, тронный зал монстра, который носит мое лицо. Из-за спектрофобии я не могу убежать от нее — ни в видеозаписях, ни на фотографиях, ни даже в лужах. Так было всегда. Двойник преследует меня в каждом отражении.

Я пыталась описать ее доктору Сэйнт, но слова застревали в горле. Чем она отличается? Она — точная моя копия, движется синхронно, повторяет каждый жест. Но она — злая. Это странно, потому что я могу часами смотреться в зеркало, укладывая непослушные кудри или обесцвечивая левую прядь волос до платинового оттенка. Если зажмурю один глаз, то могу даже аккуратно осветлить правую бровь, чтобы та соответствовала левой. Сосредоточиться на одной детали — просто. Невозможно увидеть целое. Увидеть ее целиком.

Отведя взгляд, я натягиваю черное кожаное платье-корсет — подарок от Ксеро — и чулки с вышитыми серебряными змеями. Длинные перчатки скроют царапины на руках, а массивное колье отвлечет внимание от синяков. Добавив тяжелое серебряное распятие, его последний подарок на день рождения, я спускаюсь в гримерку. Изначально это была просто большая кладовка, но мама разрешила мне вынести весь хлам и выкрасить стены в цвет хромакея. Здесь я записываю подкаст и ролики для соцсетей, которые пока покрывают расходы, пока я не найду издателя для своей книги.

Сердце колотится так бешено, что я чувствую его вибрацию глубоко внизу живота. Это та самая реакция, что преследует меня с момента первого убийства, когда дикий выброс адреналина прилил кровью не только к мышцам, но и куда-то глубже. Доктор Сэйнт называл это —возбуждением, индуцированным насилием, объясняя травматической реакцией организма. Я искала в интернете — такого термина не существует. Доктор, вероятно, выдумала его, чтобы я не чувствовала себя окончательным уродом. Я не садистка — это подразумевало бы удовольствие от причинения боли. Со мной не так. Но и нормальным это не назовешь.

Во мне нет ничего нормального. Нормальная женщина не влюбилась бы в фотографию убийцы. Не слала бы ему письма через день, не принимала бы подарки и предложение руки и сердца. Не бросила бы любовь всей своей жизни у алтаря, а потом не испытала бы этот предательский трепет, вонзая нож в глотку другого мужчины на своей кухне. Я преодолеваю усталость, травму и боль ради Ксеро. Он бы хотел, чтобы я дала его фан-клубу достойное завершение.

Настроив кольцевую подсветку, я захожу в аккаунт OfficialXerofan клуба, выбираю фон и начинаю трансляцию.

—Добрый вечер, фанаты Ксеро, — мой голос звучит хрипло. — С вами ваш президент… с новостями от самого Ксеро.

Дрожащими пальцами я разворачиваю его последнее письмо. Я так пристально вглядываюсь в угловатый, уверенный почерк, что буквы начинают расплываться от навернувшихся слез. Больше никогда. Больше никогда я не испытаю этот сдавливающий грудь трепет, заходя в почтовый ящик в ожидании нового конверта. Не услышу ранний звонок с тюремного двора, не получу тайного сообщения, фотографии, видео. Эта глубокая, почти мистическая связь с другим человеком оборвана навсегда.

Потому что он мертв.

Есть причина, по которой я влюбилась именно в убийцу. Его душа была запятнана так же, как и моя. Человек, убитый сегодня, был не первым. И, учитывая, как старательно мама с папой держат меня на расстоянии, я ловлю себя на мысли: а сколько еще смертей скрывают мои подавленные воспоминания?

Я моргаю, и две тяжелые слезы скатываются по щекам, оставляя на пудре влажные дорожки. Звонок уведомления отвлекает меня. На экране уже сотни сообщений в чате, все они требуют услышать последние слова Ксеро.

—Хорошо, — прочищаю я горло. — Извините… Вот что он написал.

Я заставляю голос не дрожать, пытаюсь не испортить его прекрасные, выверенные строки своими рыданиями. Закончив чтение, я делаю паузу, давая каждому в эфире прочувствовать окончательность этих слов. Быстрая проверка — тысяча зрителей, почти сотня виртуальных подарков, очередь на голосовую связь.

Обычно я провожу вечера, зачитывая его письма, стараясь, чтобы как можно больше людей услышало его мысли. Сегодня же я хочу только одного: свернуться калачиком в темноте и горевать. Горевать о Ксеро, которого предала и оставил одного перед лицом палача. Горевать о себе, упустившей последний шанс на прощание. Больше всего — горевать о том, что мы потеряли. Без нашего обещанного союза, нашей клятвы, мы, возможно, никогда не найдем друг друга в следующей жизни.

Наша связь была такой всепоглощающей, а мы даже ни разу не прикоснулись друг к другу, не встретились взглядом. Ксеро был в камере смертников, и каждый его звонок, каждое фото были чудом, вырванным у системы. Несмотря на все препятствия, я успела полюбить человека за этим голосом и медовыми речами. И теперь я не знаю, как буду жить без них.

К черту все. Я выключаю трансляцию. Быстро настраиваю запись обычного видео для страницы, зачитываю на камеру еще один отрывок, нажимаю —Опубликовать и, прихватив с кухни бутылку водки, бреду наверх.

Моя спальня выдержана в той же готической эстетике, что и весь дом: черная акцентная стена за изголовьем кровати, белые плоскости, испещренные жутковатыми картинами. Среди изображений скелетов, кукол с пустыми глазами, сцен пыток и японских синигами висят его портреты. После сегодняшнего вечера я начинаю понимать, почему меня так тянуло к божествам смерти.

Я не утруждаю себя вечерним душем — кожа и так стерта до красноты. На мне не осталось ни единой физической частицы Джейка, кроме синяков. Может, стоило относиться серьезнее к его угрозам в сети, но я так верила в свою цифровую неприступность…

Раздевшись, я запиваю двойную дозу темазепама прямыми глотками из горлышка и погружаюсь в черные шелковые простыни. Каждая мышца ноет от дикой нагрузки — тащить тело, копать землю. Отчаянная, животная потребность в сне готова поглотить меня целиком.

Веки наливаются свинцом, и через несколько минут я проваливаюсь в забытье. Но прежде, чем сознание окончательно отключается, я, клянусь, вижу его. Он стоит в дверном проеме, Жнец, и холодное дыхание исходит от него, заставляя тонкие волоски на затылке встать дыбом. Он приближается, его костлявые, почти прозрачные пальцы тянутся, чтобы коснуться моей щеки. Я слишком сонная, слишком одурманенная, чтобы вздрогнуть, даже когда от этого ледяного прикосновения по коже бегут мурашки.

Мне снится Ксеро. Он скитается в полном одиночестве по какому-то серому, безвоздушному пространству, и его глаза, те самые ярко-голубые, полны невыносимой боли и немого укора. Мне снится ДжейкРейк69, объятый адским пламенем. Плоть его обугливается и осыпается, но тут же нарастает вновь, а его непрекращающиеся крики звучат в моих ушах сладкой, отравленной мелодией мести. Я должна бы радоваться, но не могу оторвать взгляд от обвиняющих глаз Ксеро.

Несколько часов спустя первые косые лучи солнца властно раздвигают веки, вытягивая меня из пучин сна, но все тело пронизывает странное, щекочущее статическое электричество. Ощущения собираются внизу живота, а пульс между ног отбивает безумную дробь в такт колотящемуся сердцу.

—Черт, — вырывается у меня хриплый шепот, пока я пытаюсь собрать в кучу обрывки сознания.

Какой бы сон мне ни приснился, он, должно быть, был откровенно эротическим, потому что я никогда еще не чувствовала такой болезненной, набухшей пульсации. Рука сама опускается вниз, пальцы скользят по воспаленному, требующему внимания комку нервов. Другая рука машинально тянется к фаллоимитатору на тумбочке — тому самому, что Ксеро заказал по слепку своего… Но я сжимаю пальцы в кулак.

Я больше не имею права. Не после такого предательства.

Значит, только пальцы. И чтобы побыстрее.

Закрыв глаза, я пытаюсь сосредоточиться на простых физических ощущениях, но перед внутренним взором неотступно встает его лицо. Высокий лоб, обрамленный платиновыми прядями, и радужки, сиявшие холоднее и ярче айсбергов. Вирусная фотография, где он с пирсингом в перегородке носа и парой —змеиных укусов на идеально пухлой нижней губе. Щетина, подчеркивающая резкие углы челюсти… Абсолютное совершенство. Мысленный взор скользит ниже, по сильной шее, мускулистым плечам, рельефной груди. Тонкая светлая дорожка волос, ведущая от пресса вниз, к…

—Супер, — сдавленно выдыхаю я, достигая резкого, почти болезненного оргазма, который больше похож на спазм, чем на наслаждение.

И в этот самый момент из глубины гардероба раздается глухой, тяжелый стук.

Я вскакиваю на кровати, сердце замирает, а потом начинает колотиться с такой силой, что, кажется, может вырваться из груди. За три широких шага я преодолеваю расстояние до шкафа, хватаюсь за ручку и резко, со всей силы, дергаю дверь на себя.

Что-то большое, твердое, невероятно тяжелое и холодное валится мне прямо на руки. С подавленным криком я отшатываюсь, и оно с оглушительным, костяным стуком обрушивается на пол между нами.

Это тело.

Но не просто труп.

Джейк смотрит на меня замутненными, невидящими глазами, его губы приоткрыты в немом вопле изумления. Черная, запекшаяся кровь обрамляет колотую рану на шее, образуя зловещий ожерелок и сползая темной рекой по обнаженной грудной клетке.

Мой мозг, отказывающийся работать на полную мощность, фиксирует три факта с кристальной, леденящей ясностью:

Первый. Труп, который я закопала прошлой ночью, снова в моем доме.

Второй. Мне срочно, прямо сейчас, нужно принять лекарства.

Третий… Третий… Черт. Я уже забыла, какой был третий.