ОДИН

Пролог

Ритмичный стук вырвал меня из тяжкого, похмельного сна — сухой, костяной звук, будто кто-то методично выбивает дробь по дубовой доске. Виски сжаты тисками пульсирующей боли, желудок подкатывает тошнотворной волной, и в эти первые мучительные мгновения я, как всегда, проклинаю себя за вчерашнюю слабость, за попытку затопить водкой собственный страх. Я приоткрываю один глаз, ожидая увидеть щель утреннего света, но меня поглощает густая, бархатная темнота спальни. И снова — тук, тук, тук. Нет, не дверь. Что-то другое.

Ледяная ладонь паники сдавила грудь, гоняя по жилам липкий, холодный адреналин. Каждый инстинкт кричал, чтобы я потянулась к ножу под подушкой, но руки были словно прикованы к бокам, тяжелые и недвижимые. Его работа. Руки моего преследователя. Мстительного призрака.

Он, садистский ублюдок, жаждал не просто моей смерти — ему нужно было полное уничтожение, капля за каплей. И теперь сожжение точило меня изнутри, как едкий реактив: не надо было пить вчера. Не надо было не прийти в тот последний день. Не надо было шептать свои самые потаенные, грязные фантазии в ухо приговоренному убийце, наивно веря, что они останутся между нами.

С Ксеро я чувствовала себя в безопасности. Это было глупо, безумно глупо, но мне казалось, что ему не всё равно. Его любовь была странной, извращённой, но он выражал её десятками способов — пугающих и прекрасных одновременно. Он говорил о вечности, даже стоя одной ногой в могиле. Я знала, что он чудовище. Но я верила, что он — моё чудовище. Что его чувство ко мне — единственная безусловная и настоящая вещь в этой лживой жизни. Но он не умел прощать. И, возможно, его ярость была заслуженной. Это не означало, что я не собиралась бороться.

Шевеление в самом тёмном углу комнаты приковало мой взгляд, и он вышел из тени — призрак ростом в семь футов, беззвучно скользя к моей кровати. Его глаза, две точки холодного, фосфоресцирующего света, были прикованы ко мне. Воздух застыл в лёгких.

Сегодня? Сегодня он наконец утащит меня за собой в преисподнюю или просто продлит эту бесконечную пытку, медленно сводя с ума? Мысль, острая и ясная, рассекла похмельный туман в голове. Я забилась в невидимых оковах, отчаянно желая вывернуться из собственной кожи, но было бесполезно.

Пройдет ли он через круг? Соляной круг должен сдерживать зло. Я насыпала его безупречно, по всем правилам, проверила дважды. Когда он замер на самой границе, белая линия соли между нами, ужас на миг отступил. Удержит. Должен удержать.

Но тут в комнату ворвался ледяной сквозняк, задувая последние искры надежды. Призрак медленно склонил голову, переводя светящийся взгляд с моего лица на рассыпанную на полу соль. Я метнула взгляд к окну — когда я его открыла? — и сердце упало. Защитный круг был разомкнут, тонкая белая линия нарушена в нескольких местах.

Он шагнул через брешь без малейшего усилия и остановился в ногах моей кровати. Паника вернулась, черная и всепоглощающая, сжимая горло. В глазах потемнело, я рванулась, чувствуя, как невидимые путы впиваются в запястья, а разум кричит в беззвучном вопле. Его глаза, эти два мертвенных месяца, не отрывались от меня.

Холодные, почти неосязаемые пальцы откинули одеяло, обнажив мои дрожащие бёдра. Резким движением край моей ночнушки задрался к самому животу. Воздух холодил обнажённую кожу, но внутри разгорался предательский, постыдный жар. Пульс, бешено стучавший в висках, теперь отдавался низкой, густой волной глубоко внизу, в самом нутре. Тело напряглось, готовое не к отпору, а к мучительному, ненавистному принятию. Мышцы живота свело судорогой предвкушения — предвкушения очередной ночи утончённых пыток.

Сознание поплыло, захлёстываемое тёмной водой ужаса. И последним, что мелькнуло в тонущем разуме, прежде чем тьма накрыла с головой, была не молитва о спасении, а слабая, жалкая, отвратительная надежда: а вдруг, вдруг на этот раз он позволит мне кончить?