ШЕСТЬДЕСЯТ

ДВЕ НЕДЕЛИ НАЗАД

КСЕРО

Я бегаю по дорожке, моё сердце бешено колотится. Ветер свистит у меня в ушах, и я набираю полные лёгкие воздуха. В это время утра ещё темно, без малейшего намёка на рассвет, поэтому единственным источником освещения являются прожекторы.

Монтесано бежит на несколько шагов впереди, соблюдая дистанцию. Никто из нас не привык делить время отдыха. Раньше у нас было по тридцать минут на прогулку с офицером Макмёрфи, но благодаря фан-клубу и Аметист наше время на прогулку увеличилось до часа.

Джинкссон стоит рядом с Макмёрфи, как всегда неуклюжий в своей тюремной форме. Он пытается завязать разговор с женщиной, но она смотрит только на заключённых. Из-за этой страсти к мужчинам в клетках она однажды может погибнуть.

Своими короткими волосами и спортивной фигурой Макмёрфи напоминает мне строгую преподавательницу из Академии Мойраи, с той лишь разницей, что ей нравится демонстрировать свою власть.

Если бы это было не так, она бы обратила своё нежелательное внимание на такого флиртера, как Джинкссон.

Через десять минут после того, как она начала терпеть своего коллегу-мужчину, она отворачивается от него, выходит на дорожку, подняв обе руки, и направляется прямо на Монтесано. Я качаю головой. Она отчаянно хочет схватить его за грудь.

Монтесано останавливается в нескольких футах от неё и кивает, после чего они вдвоём направляются к зданию. Джинкссон провожает взглядом задницу Макмёрфи, пока они не скрываются из виду, а затем наступает его очередь подойти к дорожке.

— Почему ты никогда не принимал её предложения? — спрашивает Джинкссон.

Я кривлю губы.

— Я не впадал в отчаяние, как Монтесано.

— Отнеситесь к нему с пониманием. Прошло почти четыре года, и он проиграл все апелляции.

— Что ты хочешь сказать? — спрашиваю я с ухмылкой. — Что я заслужил своё место за решёткой?

Он пожимает плечами.

— Прошу прощения, ваша честь. Моя мачеха поскользнулась на ноже, и он проткнул ей грудную клетку. Полиция ошиблась. Я вставлял ей сердце обратно, а не вырезал его.

Я выдавливаю из себя смешок.

— Ты придурок.

— Не очень хорошая идея дразнить владельца твоего телефона.

Я оглядываюсь по сторонам. В моей камере ежедневно происходят обыски с тех пор, как в моих письмах Аметист появились пикантные подробности о тюрьме. Это тактика запугивания, чтобы я перестал говорить гадости об условиях содержания, потому что мои поклонники стали влиятельными.

Слишком влиятельными.

Настолько влиятельными, что губернатор перенёс дату моей казни. Они не хотят, чтобы толпы людей штурмовали тюрьму, требуя правосудия для безжалостного убийцы. И они, конечно, не хотят, чтобы упомянутый убийца писал обо всех своих уловках.

Но я не жалуюсь. Пришло время покинуть эту дыру и продолжить поиски отца.

— Дай сюда. — Я протягиваю руку.

Джинкссон лезет в карман своей куртки и достаёт мой телефон.

— Наслаждайся своим сексуальным времяпрепровождением.

Я фыркаю.

— То, что у меня с Аметист, — это не просто секс по телефону.

— Примет ли она твоё предложение? — спрашивает он, сглатывая.

— Этого я не знаю. Слишком много вопросов.

Новость о дате моей казни распространилась по тюрьме со скоростью сифилиса, как и предложение начальника тюрьмы. Если до того дня, когда меня посадят на электрический стул, больше не будет протестов, он разрешит мне свидание с женой, но есть одно условие:

Во-первых, я должен быть женат.

Во-вторых, я не могу воспользоваться этой лазейкой и жениться на случайной женщине, потому что священник не станет венчать меня с незнакомкой.

Из чего следует третье: я стабильно переписывался только с двумя женщинами.

С моим адвокатом Мартиной Манчини и Аметист.

Взгляд Джинкссона обжигает меня. Он следит как за моими официальными, так и за неофициальными фан-клубами и в курсе всего, что обо мне говорят в социальных сетях.

Он ещё и романтик и почти так же увлечён ответом Аметист, как и я.

Я сворачиваю с трассы в пространство между двумя зданиями, которое все называют «слепым пятном».

Это одно из немногих мест, доступных для заключённых, где не работают глушилки сотовой связи.

— Неважно, согласится она или нет, — бормочу я себе под нос.

— Что это значит? — спрашивает Джинкссон у меня за спиной.

— Аметист — деликатный человек, — бормочу я. — Одно дело — грязно шутить с заключённой из камеры смертников, у которой нет права на свидания, но это предложение может оказаться для неё слишком реальным.

— Думаешь, она всё это время водила тебя за нос?

Я замираю у стены, опустив плечи.

— Нет, но она, возможно, не согласилась бы с тем, что ей нравится куча извращённого дерьма, если бы знала, что есть шанс, что мы когда-нибудь встретимся.

Верно. Например, разница между тем, чтобы дрочить при мысли о Макмёрфи, сидящем у меня на лице, и осознанием того, что Боссанова каждое утро принимает свою порцию после того, как отсосёт у Монтесано.

Я не удостоиваю этот комментарий замечанием. Джинкссон — это только разговоры. Если бы Макмёрфи дала ему шанс, он бы не знал, что с ней делать.

Он переминается с ноги на ногу и делает несколько шагов назад.

— Я вас не отвлекаю.

Не обращая на него внимания, я звоню Аметист, решив ни о чём не спрашивать. К этому времени она уже должна была получить моё письмо с предложением руки и сердца, хотя почта там, где она живёт, работает плохо.

Она отвечает после пятого гудка.

— Ксеро? — произносит она своим мягким сонным голосом, от которого у меня теплеет на душе. — Я получила твоё письмо.

У меня пересыхает в горле.

— Да?

Несколько напряжённых мгновений тишины. Я молчу, не желая торопить события. Аметист не такая, как другие женщины. Она слишком нежная для этого жестокого мира. Трудно сказать, помутился ли её рассудок до или после того, как она убила своего жестокого учителя музыки, но этот поступок сломил её.

Иногда её письма ко мне полны нежности. А иногда — фантазий, достаточно мрачных, чтобы заставить покраснеть даже такого грешника, как я. Возьмите её рукопись «Рапунцель», которая читается как детская сказка, пока героиня не вступает в контакт с луной.

— Я согласна, — шепчет она.

У меня перехватывает дыхание.

— Аметист, ты понимаешь, что говоришь?

— Я выйду за тебя замуж, — отвечает она, и её нежный голос — словно бальзам для моей израненной души. — И мы проведём вместе последние часы твоей жизни.

От волнения у меня перехватывает дыхание, и я с трудом сглатываю.

— Ты покинешь свой дом ради меня?

— Я не такая уж затворница, — отвечает она с грустной усмешкой.

Но это так. За те месяцы, что мы переписывались, она ни разу не упомянула, что выходит из дома, даже чтобы купить продукты. Сначала я думал, что это из-за лекарств, от которых она чувствовала себя слишком сонной, чтобы выходить на улицу. Но когда она перестала их принимать, то максимум, что она себе позволяла, — это выпить чашечку чая со старушкой из соседнего дома.

— Я буду осторожен, — говорю я, вкладывая в эти слова всю свою искренность. — Не торопись. Это будет совсем не похоже на наш секс по телефону. Я знаю разницу между реальной жизнью и грязными разговорами.

Её дыхание учащается, и я задаюсь вопросом, не передумает ли она.

Какую Аметист я увижу, когда она придёт ко мне в тюрьму? Жертву или соблазнительницу?

Неважно. Я буду любить их обеих.

— Что ты со мной сделаешь? — шепчет она.

— Я буду обращаться с тобой так, словно ты самое дорогое, что есть на земле.

— Нет, — бормочет она. — Я не хочу, чтобы со мной обращались так, будто я хрупкая и нуждаюсь в ремонте. Я хочу, чтобы это было грубо.

Жар приливает к моему члену.

— Ты хочешь, чтобы я раздел тебя догола?

— Да, — шепчет она.

Я знаю, что это всего лишь фантазия. Аметист никогда не присылала мне фото в полный рост, потому что, по её словам, шрамы на её животе уродливы.

— Твои пальцы будут теребить мою рубашку, но я буду нетерпелив.

— Что бы ты сказал?

— Поторопись, чёрт возьми, — рычу я. — Раздевайся, или я разрежу эту чёртову одежду ножом.

Она всхлипывает, и этот отчаянный звук отзывается прямо в моём члене.

— Твои глаза метнутся к моему ножу…

— Как он выглядит? — спрашивает она.

— Восемнадцать дюймов в длину, с изогнутым лезвием. С длинной и толстой рукояткой, достаточно длинной, чтобы войти в твою сладкую киску.

— С зазубренным лезвием? — пищит она.

— Конечно. Я не удержусь, схвачу тебя за рубашку и разрежу воротник.

Она взвизгивает.

— Ты ласкаешь свой клитор?

— Д-да.

— Грязная девчонка. Кто тебе разрешил трогать себя?

— Простите, сэр.

У меня перехватывает дыхание, и я стону. Почему от звука её покорности у меня кружится голова? Потому что она особенная. Моя сломленная куколка.

— Нож разрежет твою блузку и бюстгальтер. Я проведу лезвием по этим милым грудкам. Ты и не поймёшь, смотрю ли я на то, как твердеют твои соски, или пытаюсь их отрезать.

— Не режь мне соски! — кричит она.

— Тогда я скручу их так сильно, что у тебя подогнутся колени.

— Но тогда я заплачу.

— От этих слёз я стану ещё жёстче. Я бы продолжал теребить и покручивать эти соски, пока ты не размажешь тушь. Тогда я прикажу тебе показать мне свою киску.

— О, нет.

— Ты снова трогаешь себя?

— Я ничего не могу с собой поделать.

— Отшлёпай эту киску.

Закрыв глаза, я наслаждаюсь звуком пощёчины, за которым следует сладкий вздох.

— И твоей грудью, — рычу я. — Обеими.

Она повинуется.

Я прислоняюсь к стене, и у меня кружится голова, когда я представляю, как она лежит, распластавшись, на кровати. Она обнажена, а её светлые и чёрные кудри рассыпаны по подушке. Эти идеальные сиськи подпрыгивают при каждом шлепке, а соски становятся красными.

— Хватай фаллоимитатор, — рычу я.

— Уже?

— Девушки, которые трогают свои клиторы без разрешения, не получают лёгких оргазмов.

Я рычу.

— Ты возьмёшь мой член и получишь от этого удовольствие.

— О-окей.

Из динамика доносятся звуки, пока она тянется к прикроватной тумбочке, чтобы взять свою игрушку. Я столько раз видел фотографии её комнаты, что могу представить, как стою в изножье её кровати и приказываю ей осквернить это восхитительное маленькое тело.

Когда она со стоном опускается на матрас, я выпрямляюсь.

— Раздвинь ноги, — рычу я.

— Хорошо.

— Раздвинь ещё шире.

Она тяжело дышит.

— Ладно.

— Вставь этот фаллоимитатор как можно глубже.

Через мгновение она вскрикивает:

— А-а-а! Ты уверен, что это точная копия твоего члена? Он такой большой.

Я усмехаюсь. Аметист всегда задаёт этот вопрос, когда я не подготавливаю её к использованию силиконовой игрушки.

— На все сто процентов, детка. А теперь держи её глубоко внутри своей сладкой киски. Не двигайся.

— Почему нет?

— Потому что я так сказал.

— О-кей. Что мне делать дальше?

— Сжимай мышцы своей киски. Ты готовишься принять этот член в реальной жизни. Хочешь этого?

— Больше всего на свете, — кричит она.

— После того как я разрежу твою хлипкую юбку, я разрежу резинку твоих трусиков и заставлю тебя встать на колени. Как там дела с фаллоимитатором?

— Можно его уже подвигать?

— Нет, если только ты не хочешь кончить от моего молчания.

— Ксеро, — скулит она. — Перестань быть такой вредной.

— Ты и половины не знаешь, — смеюсь я. — Ты будешь ползать по бетонному полу на четвереньках, пока я не прикажу тебе залезть на кровать.

— Что ты будешь делать? — спрашивает она.

— Буду сдерживаться, чтобы не погладить свой член, глядя на это прекрасное зрелище. Когда ты доберёшься до кровати, я заставлю тебя сесть на пятки и расстегнуть мой комбинезон.

— А если я буду слишком нервничать?

— Тогда я приставлю нож к твоему горлу.

— Я бы точно расплакалась.

— Тогда я бы дал тебе что-нибудь, чтобы утереть эти мокрые губки.

— Свою эрекцию?

— Точно, детка. Как думаешь, справишься?

— Он слишком толстый для моего ротика.

Я стону, мой настоящий член болезненно упирается в пуговицы комбинезона. Эти утренние звонки — моя самая сладкая пытка. Я не могу нарадоваться на мою маленькую Аметист. Она смуглая, грязная и обладает глубиной характера, которой не хватает большинству других. Самое главное, она разделяет моё безумие.

— Трахни себя дилдо, — рычу я. — Включи громкую связь на своём телефоне, чтобы я мог слышать.

Моё ухо наполняется влажным звуком моего фаллоимитатора, который входит и выходит из её возбуждённого влагалища. Пружины матраса стонут от силы её движений. Я представляю, как она лежит на кровати в одной из своих шёлковых маек, с обнажённой грудью и присборенной тканью на талии.

Её кремовые бёдра раздвинуты, обнажая пышную растительность на лобке. Левая сторона выкрашена в светлый оттенок, под цвет её волос, а правая — в чёрный.

Фаллоимитатор блестит от её выделений, влага стекает на чёрные простыни.

Я, чёрт возьми, не могу поверить, что она согласилась.

— Шестьдесят секунд. — Голос Джинкссона прерывает видео, и мне хочется перегрызть ему глотку.

Сжав зубы, я игнорирую этого ублюдка, который загораживает мне обзор, и сосредотачиваюсь на Аметисте.

Во время секса по телефону время летит слишком быстро, особенно когда какой-то придурок дышит мне в затылок. Через несколько минут прибудет офицер Макмёрфи с Боссановой, которой тоже придётся воспользоваться слепым пятном.

— Считаю до десяти, и ты уходишь.

— Можно я буду ласкать себя пальцами?

— Нет. Один.

У неё перехватывает дыхание, и она ускоряет движения, наполняя мои уши звуками хаоса.

Я продолжаю считать, уже зная, что она кончит раньше, чем я досчитаю до восьми.

И действительно, на счёт «шесть» она выкрикивает моё имя. К этому моменту все мои фотографии в телефоне уже загружены, и я скачал видео, которое она сняла во время вчерашнего телефонного секса.

На периферии моего зрения появляется Джинкссон. Он делает это только тогда, когда Макмёрфи приближается слишком близко.

— Хорошая девочка, — бормочу я, жалея, что у меня нет времени на то, чтобы приласкать её. — Мы поговорим завтра.

— Ксеро, — выпаливает она. — Я организовала сбор средств на твои похороны. Мы уже собрали достаточно денег, чтобы купить участок, и ищем идеальное надгробие.

У меня сдавливает грудь. Я уже собираюсь ответить, но Джинкссон хватает меня за руку.

Когда я, хромая, возвращаюсь в камеру, я прошу Джинкссона отправить маме медальон, чтобы она надела его на нашу свадьбу.

Даже если наше общение продлится всего три счастливых часа, я не могу дождаться того дня, когда она станет моей.