ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ

АМЕТИСТ

Забрав рецепт, я иду в «Уандерленд».

«Уандерленд» — это секс-шоп, стилизованный под красную комнату боли: чёрная мебель, алые стены, неоновые акценты, которые пульсируют в полумраке, как сердце в агонии. Здесь продаётся всё — от порно-книг в кожаных переплётах до настоящей dungeon-мебели, латексные платья, маски, кнуты, клетки и целые коллекции игрушек, которые выглядят так, будто их создавали для пыток.

Майра появляется из-за стола, заваленного фаллоимитаторами всех размеров и цветов, но тут же скрывается за парой манекенов, одетых с головы до ног в чёрную кожу. Я толкаю дверь — заперто. Стучу по стеклу костяшками.

До прошлого года Майра работала у литературного агента. Потом её босса поймали на растрате клиентских денег. Всю команду уволили, включая Майру. Ни одно агентство в отрасли не захотело брать её после скандала. Пришлось сдать студию в центре города и переехать в крохотную квартиру. Теперь она работает здесь на полставки, чтобы выплачивать студенческие кредиты, пока пытается раскрутить свой фриланс.

Владелец «Уандерленд» заставил её проходить «собеседование» в одном из подвальных плейрумов. Там она узнала, что он доминант с пирсингом на члене. По её словам — невероятно горяч, из старых денег, живёт в особняке на вершине Олдерни-Хилл. Наш ровесник. Его семья владеет всеми магазинами на этом квартале. Она считает его идеальным уловом. Я же не могу закрыть глаза на красные флаги. Какой нормальный человек требует кинки-секса от женщины в качестве теста на работу?

В этом мы с Майрой разные. У меня сексуальные травмы и куча комплексов. Она — свободный дух. Меня родители до сих пор опекают и контролируют. Она яростно независима. Майра могла бы попросить денег у родителей — оба успешные юристы, плюс семейный бизнес с недвижимостью, живут в особняке в Квинс-Гарденс. Но она отказывается брать у них хоть цент. Они хотят, чтобы она пошла по стопам старшей сестры Мартины — высококлассного адвоката — и поступила в юридическую школу. Майра же выбрала другой путь.

Когда она наконец появляется из-за манекенов, я стучу ещё раз и машу рукой. Она вздрагивает, потом бежит к двери с широкой улыбкой. Дверь открывается, и в лицо ударяет густой аромат розмарина и шалфея.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает она.

— Только что от терапевта. — Я поднимаю пакет из аптеки.

Улыбка сползает с её лица. Она отступает в сторону, пропуская меня внутрь.

— Ты в порядке?

— Да. — Я захожу, ставлю пакет с лекарствами на прилавок. — Просто хочу снова начать принимать таблетки, чтобы мозг смог отличать реальность от бреда.

Она кивает.

— Хорошая идея. Ты всё ещё видишь призраков?

— Теперь они мне только снятся, — бормочу я.

— Есть новости от твоего босса?

— Чезаре не звонил, — вздыхает она. — Я уже думаю, он нашёл кого-то другого.

— Ты говорила, у него куча бизнесов… — Я оставляю фразу висеть в воздухе.

Мужчина, который трахает женщину как часть собеседования, скорее всего сделает то же самое с другой.

— Может, нашёл свежую плоть, — пожимает она плечами. — Я уже перегорела. А ты закончила рукопись?

Я переминаюсь с ноги на ногу и кривлюсь.

— У меня творческий ступор.

Она хмурится.

— Из-за того, что ты не поехала на свадьбу?

— Это одна из причин, — отвечаю я с гримасой.

— Не говори мне, что передумала публиковать свою историю? Не после того, как я купила нам билеты на книжную ярмарку…

— Нет… — Я поднимаю ладони. — Всё не так. Люди не хотят читать, как я купаюсь в чувстве вины.

— А вот призраки могут заинтересовать.

Она трёт подбородок.

— Он только один, — вру я.

Она отмахивается.

— Ты говорила, что призрак Ксеро прислал тебе смс о том, что Кайла оставила себе один из его секс-игрушек. Почему бы не включить это в книгу?

— И наживаться на её смерти? — шепчу я, стараясь не звучать слишком шокированно.

— Чем это отличается от того, что ты пишешь про Ксеро?

Вина впивается в грудь когтями, плечи опускаются. Она права. Но что-то в этой ситуации всё равно кажется неправильным.

— Что не так?

— Ксеро сказал, что мои отношения с ним — это фейк ради продажи книги.

— Это было до или после его казни?

Она исчезает в подсобке и выходит с картонной коробкой. Я складываю руки на груди.

— Что ты имеешь в виду?

— Ответь на вопрос. Когда Ксеро обвинил тебя в том, что ты притворялась?

— Через несколько часов после официального времени смерти.

Майра ставит коробку на прилавок и начинает вытаскивать комплекты трусиков с вырезами, отмечая количество на инвентарном листе.

— Вот видишь, — кивает она.

Я поднимаю брови, требуя продолжения. Она добавляет:

— Ты в отчаянии от того, что позволила ему умереть в одиночестве, и теперь вина проявляется в виде его призрака.

— С каких пор ты эксперт по психическому здоровью?

Она разворачивается, кладёт обе руки мне на плечи и смотрит прямо в глаза. Я не выдерживаю своего отражения в её зрачках, поэтому фокусируюсь на переносице.

— Кого ты видишь каждый раз, когда пытаешься переспать с мужчиной? — спрашивает она.

Я отступаю назад, поворачиваюсь к стойке с кожаными наручниками.

— Не каждый раз.

— Ты слишком боишься близости, чтобы пробовать кого-то нового. То, что сделал мистер Лоусон, — это груминг и насилие. Он заслужил смерть, но у тебя до сих пор неразрешённые травмы.

Кому-то стоит сказать это моему подсознанию, потому что оно так и не получило сообщение. Оно найдёт способ испортить мне счастье, даже если я встречу идеального мужчину — живого и не за решёткой.

— Я знаю, — отвечаю я. — Поэтому и собираюсь принимать таблетки.

— Они же вызывают головокружение и сонливость? — спрашивает она. — И кучу других неприятных симптомов.

Я провожу пальцами по кудрям.

— Но я готова терпеть что угодно, лишь бы отличать иллюзии от реальности.

Вздохнув, она открывает ещё одну коробку с серебряными зажимами для сосков, и я помогаю ей разложить их по полкам. Я очень хочу закончить эту рукопись, но писательский ступор — это не выдумка. Иногда я думаю, не считает ли она меня безнадёжной.

Закончив с пополнением запасов, она ведёт меня за прилавок.

— Ты читала «Дракулу»? — спрашивает она.

Что за вопрос? Читала ли я одно из главных произведений готической литературы из тех, что стоят у меня на полках? Майра знает, что в школе моим любимым предметом была английская литература. С таким же успехом она могла бы спросить, знаком ли я с По.

— Конечно, — отвечаю я, нахмурившись.

— А «Франкенштейна»?

— К чему ты клонишь?

— Что у них общего, кроме того, что они о монстрах?

Я прикусываю нижнюю губу.

— Оба написаны в девятнадцатом веке, оба — ключевые в жанре ужасов?

— Что ещё?

— Э-э… По обоим снято не меньше сотни фильмов?

Она качает головой.

— Подумай о структуре.

— В «Дракуле» в начале несколько глав как в обычном романе, потом дневниковые записи, газетные вырезки и письма. В «Франкенштейне» тоже письма и разные точки зрения?

Она хлопает в ладоши.

— Сделай то же самое. Ты отсканировала письма, верно?

— Да?

— Тогда мы включим их в рукопись. Я перешлю тебе электронные письма, которые отправила Кайле для адреса отправки и всего прочего. Перепечатаем расшифровки твоих вирусных видео, где ты комментируешь газетные статьи, плюс письма, которыми вы обменивались.

Я потираю затылок.

— Там много личной информации о моём прошлом.

— Тогда удалим всё, что покажется тебе слишком интимным.

— А как быть со всей проделанной работой?

— Вставляй. Я вырежу дубликаты.

— А концовка?

— Напиши свои предположения о том, что случилось с его душой. — Она делает джазовые жесты руками. — Добавим переписку между нами о том, что случилось с Кайлой, а потом…

Она замирает.

Я хмурюсь и жду продолжения, но её глаза расширяются от ужаса. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, что её так напугало, но вижу только стойку с тростью.

— Майра? — Я хлопаю её по плечу.

— Ты ведь не знаешь, да?

— Что?

— После работы я заехала к Гэвину и позвонила в дверь. Сосед сказал, что его увезли на скорой накануне, но он до сих пор не вернулся.

У меня перехватывает дыхание. Я уже знаю, что будет дальше, но всё равно спрашиваю:

— Что случилось?

— Он говорит, что в дом ворвался мужчина в маске и заставил его выпить две бутылки коньяка, но после первой он вырубился. Очнулся весь в рвоте и алкоголе, с обожжённой рукой. Все пять пальцев отсутствовали.

Оставив Майру на работе, я сразу поехала к маме с папой, где приняла лекарство. Через несколько минут я уснула и проспала до самого вечера. Говорят, эффект наступает через несколько дней, но в моём случае бред отступил уже к вечеру. Лекарства притупили шок от подтверждения Майрой ранения Гэвина, и к тому времени, когда я подумала проверить дорожную сумку, конверт с пальцами внутри исчез. Я пыталась дозвониться до Гэвина, чтобы узнать, как он, но, кажется, он заблокировал мой номер.

Наверное, мне не стоило так срываться на докторе Сэйнт. Она явно была чем-то встревожена, но не из-за меня, и согласилась на срочный приём, несмотря на перебинтованную руку. Мама вселила надежду, сказав, что я смогу послушать записи сеансов, и отказ доктора вывел меня из себя. Это не оправдание для вспышки гнева, но мне нужно разгадать тайну той фотографии.

Следующие несколько дней проходят в полудрёме — лекарства творят своё дело с моим сознанием. В перерывах между долгими периодами сна я печатаю письма Ксеро и свои ответы. Перерабатываю части оригинальной рукописи в дневниковые записи, пока не набирается пятьдесят тысяч слов.

Однажды ночью я просыпаюсь, запутавшись в простынях и покрытая потом от эротических кошмаров. Клитор пульсирует так сильно, что приходится снимать напряжение пальцами и прикусывать нижнюю губу, чтобы сдержать стоны. В каждом сне — одно и то же существо: фигура в маске и капюшоне со светящимися глазами.

В моменты просветления я печатаю расшифровки вирусных видео, добавляю самые отвратительные комментарии троллей. Поскольку удовлетворительной концовки нет, я позволяю себе творческую вольность и ввожу сюжет о киберпреследовании неизвестным подражателем. Всё идёт хорошо, пока аккаунт снова не блокируют за нарушение правил сообщества. Видео и комментарии троллей, нужные для заполнения рукописи, исчезают. Вся эта история с Гэвином оказалась напрасной. Я потеряла аккаунт и большую часть денег.

Мама по-прежнему держит меня подальше от дяди Клайва, но я ловлю его взгляды — он сидит в саду и смотрит прямо в моё окно. Тем временем преследователь присылает жуткие дик-пики на чёрном фоне.

На седьмой день мама заходит под предлогом сменить постельное бельё и спрашивает, когда я вернусь на Парисий-драйв. Я бормочу что-то о необходимости безопасного места для завершения рукописи. Когда она продолжает настаивать, я спрашиваю, почему папа не вернулся домой — и она тут же выбегает из комнаты.

Той ночью я просыпаюсь посреди ночи от грохота тяжёлых шагов. По комнате разносится холодный воздух, волосы на затылке встают дыбом. По коже бегут мурашки, пробуждая каждое нервное окончание сквозь наркотический дурман. Сердце бьётся замедленно, в животе нарастает холодный ужас.

Это снова происходит. Каждый кошмар возвращается в полной ясности. Мрачный Жнец, преследующий меня во снах, выйдет из тени и потребует ответов. Потом, допросив до хрипоты, начнёт сексуальные пытки. Доведёт до края оргазма и оставит униженной, разочарованной, умоляющей о разрядке. Когда я буду кричать от желания, он погрузит меня в бессознательное состояние и вернётся следующей ночью, чтобы продолжить вечную пытку.

Когда кажется, что я в сонном параличе, я шевелю пальцами — они подчиняются. Глаза резко открываются. У одного из столбиков кровати стоит тёмная фигура.

Тревога сжимает грудь. Это не высокий, грузный Жнец из снов. Он ниже, стройнее, зловещее.

— Кто там? — спрашиваю я, и голос срывается.

Из тени выходит дядя Клайв. Белки его глаз светятся в полумраке, костлявые руки сжимают подушку. Рыжеватые волосы торчат во все стороны, будто он всю ночь ерошил их пальцами.

Я отползаю по матрасу, пока не упираюсь в изголовье, и кричу:

— Что ты творишь?

Он бросается на меня с подушкой и рычит:

— Я знаю, что ты сделала!