ШЕСТНАДЦАТЬ

АМЕТИСТ

Я лежу в удивительно чистой комнате в доме Релейни, оформленной в белых тонах. Белые стены, белое постельное белье, белая тумбочка, белый светильник на прикроватном столике. Это похоже на больничную палату, на чистилище, на комнату ожидания перед неизбежным. Она поставила мою дорожную сумку у кровати, пока я приходила в себя после того, как меня упомянули на спиритическом сеансе. Этого, а также слов «трахаться», «убить» и «претендовать», не говоря уже о небольшом взрыве, было бы достаточно, чтобы заставить любого усомниться в собственном скептицизме.

Может быть, именно это она и планировала.

Релейни объяснила, что духовный мир полон загадок и что мне не стоит принимать близко к сердцу слова Ксеро. Когда я спросила о его пугающих высказываниях, она сказала, что он, вероятно, все еще переживает из-за жестокости своих преступлений. Что душам нужно время, чтобы исцелиться, даже после смерти. Что гнев — это просто маска для боли.

Я до сих пор не могу принять решение. Верить или нет. Бояться или надеяться.

Лунный свет пробивается сквозь щель в шторах, освещая пустую половину кровати. Белая простыня, белая подушка, белая пустота, где мог бы лежать кто-то, кого больше нет. Через десять минут, так и не сумев уснуть, я перегибаюсь через матрас, тянусь к своей дорожной сумке и достаю бутылку воды.

Я жадно глотаю, пытаясь избавиться от тревоги, вызванной пребыванием в чужом доме, где живут еще более чужие мне люди. Четверо, с которыми я познакомилась сегодня вечером, показались мне неплохими — даже Чаппи с его липкими пальцами и Иезекииль с его открытым третьим глазом. Но они ничто по сравнению с некоторыми другими персонажами, которых я видела выходящими из дома Релейни в любое время дня и ночи. Мужчины с пустыми глазами. Женщины с затравленными взглядами. Люди, которые смотрят сквозь тебя, потому что их души уже наполовину в другом измерении.

Выпив половину содержимого бутылки, я плюхаюсь обратно на кровать и вздыхаю.

Дух Ксеро, или того, кто его изображал, исчез прежде, чем я успела объяснить, почему оставила его вчера у алтаря. Я не знаю, откуда у Джейка взялась эта моя детская фотография и что она означает. Мой тролль умер до того, как я успела спросить.

Единственные люди, которые могут ответить на эти вопросы, — мама и папа.

Через несколько мгновений мои веки тяжелеют. Я проваливаюсь в сон, как в темную воду.

Тело само тянет меня вниз. Бестелесные мысли кружатся в моей голове, как призраки, преследуя меня в начале сна. Что, если это не галлюцинация? Что, если Ксеро действительно преследует меня, чтобы отомстить? Все, кто причинил ему зло, мертвы. Его отец. Его брат. Его мать, которая смотрела в другую сторону.

Кроме меня.

Я погружаюсь в водоворот событий последних полутора суток. Джейк на кухне. Красный конверт под подушкой. Тело на заднем сиденье, которое исчезло, а потом появилось снова. Мои мысли кружатся, сталкиваются, тонут — и все погружается в темноту.

---

Проходят часы.

Скрип половицы заставляет меня вздрогнуть.

Я открываю глаза.

В комнате так темно, что я почти не различаю, где стены, где потолок, где дверь. Тени сгустились, заполнили каждый угол, и белая комната превратилась в черную пещеру.

В изножье моей кровати проступают очертания фигуры в капюшоне.

Ее глаза излучают слабое серебристое сияние — холодное, потустороннее, как свет далеких звезд.

Я пытаюсь проснуться.

Тело не слушается.

Я знаю это состояние. Сонный паралич, когда разум бодрствует, а тело все еще находится в фазе быстрого сна. Доктор Сейнт объясняла это сотню раз: мозг просыпается, но нейромедиаторы, блокирующие движение во время сновидений, еще не отключились. Это временно. Это пройдет.

Сосредоточившись на дыхании, я приказываю себе пошевелить пальцем на руке или ноге.

Фигура приближается ко мне.

Ее движения настолько плавные, что я понимаю: это сон. В реальности люди двигаются иначе — дергано, хаотично, с микро-паузами между каждым жестом. А это существо скользит по воздуху, как тень по воде.

Светящиеся глаза опускаются на уровень моего лица.

Я смотрю прямо перед собой, не в силах пошевелить глазами. Я вижу только овал лица, скрытый капюшоном, и эти два серебристых огня, горящих в темноте.

Это всего лишь сон.

Мне не нужно паниковать.

Так почему же мое сердце колотится в груди, как мартовский заяц, за которым гонится дикий Чеширский Кот?

Я хочу закрыть глаза. Я хочу проснуться. Я хочу, чтобы это прекратилось.

Но мои глаза не двигаются.

Одеяло сползает с моих плеч.

Медленно, сантиметр за сантиметром, ткань скользит вниз. Опускается на грудь, собирается складками на талии. Несмотря на то, что я легла спать полностью одетой — толстовка, леггинсы, носки, — холодный сквозняк все равно проникает под одежду.

Мое дыхание учащается.

Я напрягаю все силы, пытаясь пошевелить мизинцем.

Прохладные пальцы скользят по моей шее.

Они находят бегунок молнии на толстовке. Захватывают его — уверенно, без колебаний. И начинают тянуть вниз.

Зубцы расходятся с тихим жужжанием. Пальцы движутся медленно, аккуратно, расстегивая молнию до самого низа.

Ткань распахивается, обнажая мою кожу.

Под толстовкой на мне спортивный бюстгальтер и майка, но я уже чувствую, как твердеют мои соски. Они трутся о хлопок, и каждый миллиметр ткани становится электрическим разрядом.

Когда толстовка полностью расстегнута, прохладная рука скользит по моей груди.

Я тихо стону.

Прикосновение нежное. Почти благоговейное. Пальцы очерчивают окружность груди, останавливаются на соске, замирают. Потом начинают ласкать — медленные круги, легкие пощипывания, от которых по телу бегут волны дрожи.

Это не плод моего воображения.

По спине пробегают мурашки. Они спускаются по позвоночнику, оседают внизу живота, концентрируются между ног. Мой клитор пробуждается, набухает, пульсирует в такт сердцебиению. Мышцы влагалища сжимаются вокруг пустоты.

Я хочу убедить себя, что это не по-настоящему.

Это сон, навеянный офицером Вейном, читающим мою фантазию о сомнофилии. Это проекция моего подсознания, которое пытается справиться с горем через эротические образы. Это защитный механизм психики, не более.

Пальцы ласкают мои соски, и искры ощущений разбегаются по всему телу.

Моя спина так и просится выгнуться. Тело жаждет большего — сильнее, быстрее, глубже. Я так изголодалась по прикосновениям, что готова принять их от кого угодно. Даже от призрака.

Я представляю, как Ксеро сбегает из своей камеры.

Представляю, как он пробирается через коридоры тюрьмы, уворачивается от охранников, перелезает через стены. Как он едет ко мне в машине, которую угнал у надзирателя. Как поднимается по лестнице в дом Релейни, открывает дверь в мою комнату, встает у изножья кровати.

И начинает воплощать в жизнь фантазии, о которых рассказывал в телефонных разговорах и письмах.

Клянусь, я слышу его глубокий стон.

Ксеро был так идеален для меня. Так щедро делился своим временем. Так понимал мое темное прошлое — не осуждал, не стыдил, не пытался исправить. Он просто принимал меня такой, какая я есть: сломанной, опасной, застрявшей между желанием быть любимой и страхом причинить боль.

Все, о чем он просил взамен, — дать ему немного времени до казни.

А я оставила его у алтаря.

Мое тело пытается снова погрузиться в сон. Веки тяжелеют, мышцы расслабляются, сознание начинает отключаться. Но я заставляю себя бодрствовать. Вцепляюсь в реальность ногтями, зубами, последними остатками воли.

Одеяло, укрывавшее меня до пояса, полностью сползает. Обнажает леггинсы, носки, бедра, живот.

По комнате разносится отдаленный голос.

Низкий. Хриплый. Такой, от которого по спине бегут мурашки, а между ног становится влажно.

Я чувствую, как моя майка задирается. Ткань ползет вверх, обнажая живот, ребра, нижний край грудной клетки.

Я изо всех сил пытаюсь не заснуть. Не потерять бдительность. Не утонуть в этой темноте, полной теней и прикосновений.

Каждое нервное окончание покалывает в предвкушении.

Прохладные губы прижимаются к моей коже.

Прямо над пупком. Медленный, влажный поцелуй, от которого мышцы живота сокращаются. Губы скользят выше, оставляя за собой дорожку мурашек. К грудине. К ключице. К шее.

Это кажется таким реальным.

Но я ускользаю. Я посылаю остатки своего сознания в мизинец, призывая его двигаться, дергаться, подать хоть какой-то сигнал. Я приказываю себе не засыпать, не сдаваться, не проваливаться в эту темноту.

Дремота утягивает меня на дно.

Мысли меркнут.

---

Спустя несколько часов мой телефон звонит.

Звук врывается в сон, как сирена, как удар током, как ледяная вода. Я резко просыпаюсь в незнакомой белой комнате, сердце бешено колотится, легкие хватают воздух.

Я сжимаю бедра.

Мой клитор все еще набухший и ноющий. Влажность пропитала ткань леггинсов, и каждый сантиметр тела помнит прикосновения, которых не было.

Точно. Сон. Мне приснилось, что ко мне в постель пришел Мрачный жнец, чтобы поиграть с моими сосками. То немногое, что я помню из прошлой ночи, было настолько возбуждающим, что я не могла уснуть до самого утра.

Я пытаюсь вспомнить детали, но телефон не перестает звонить.

Я перекатываюсь на край кровати. Все еще полностью одетая — толстовка с капюшоном, леггинсы, носки. Даже молния застегнута до самого верха.

Я роюсь в открытой дорожной сумке, нащупываю телефон.

— Алло? — хриплю я.

— Эми?

Голос Майры разрывается от рыданий. Страдание прорывается сквозь мою затянувшуюся дремоту, и я мгновенно просыпаюсь окончательно.

— Что случилось?

— Это Кайла. — Она задыхается, всхлипывает, пытается говорить и не может. — Та ассистентка, которая пересылала ваши посылки и письма?

Я резко выпрямляюсь.

— Что случилось?

— Ее соседка по комнате нашла ее мертвой. — Майра всхлипывает. — Это было ужасно. Она подавилась фаллоимитатором. Задохнулась. Как такое вообще может произойти?

Холодный ужас сжимает мой желудок. Скручивает его в тугой комок, который поднимается к горлу.

Я сворачиваюсь калачиком на матрасе.

Женщина на фотографии. Та, что глубоко заглатывала толстую черную игрушку. Почти такую же, как та, что лежит у меня на тумбочке дома. Та же длина, та же толщина, те же бугорки, имитирующие пирсинг.

— Эми? — Голос Майры доносится издалека, как сквозь вату. — Эми, ты еще здесь?

Я сглатываю.

— Да. Извини. — Пауза. — Соседка вызвала полицию?

Майра колеблется. Я слышу ее дыхание — неровное, прерывистое.

— Приехавшие полицейские сказали, что следов взлома нет. И что это, скорее всего, несчастный случай. — Она шмыгает носом. — Люди постоянно умирают от разных извращений.

Пауза. Я слышу, как она снова начинает плакать.

— Соседка сказала, что она была полностью одета.

Я открываю рот, чтобы возразить. Чтобы повторить все то, что говорила ей вчера — о странных сообщениях, о фотографии, о том, что кто-то преследует меня.

Мой телефон издает звуковой сигнал и вибрирует.

Волосы на затылке встают дыбом.

Входящий звонок. Неизвестный номер.

Тревога нарастает, заглушая слова Майры. Я слышу ее голос, но не различаю смысла. Все мое внимание приковано к экрану, где пульсирует кнопка ответа.

Сам того не желая, я выпаливаю:

— Послушай, у меня еще один звонок. Можно я тебе перезвоню?

— Конечно. — Майра всхлипывает. — Мне все равно нужно открывать магазин.

Она кладет трубку.

Я переключаюсь на входящий звонок.

— Алло?

Раскат грома разрывает тишину. Я вздрагиваю, отодвигаю телефон от уха, смотрю на экран. Неизвестный номер. Никакой информации. Только голос.

— Аметист.

Низкий. Ровный. Спокойный.

Голос Ксеро.

— Загляни под подушку.

— Алло? — Я отнимаю телефон от уха, чтобы посмотреть на экран.

Они уже повесили трубку.

Я смотрю на черный экран, на свое отражение — бледное, с расширенными зрачками.

Почему его голос так сильно напоминал голос Ксеро в ту грозу?

Потому что это он, идиотка. Потому что он перешел от текстовых сообщений к телефонным звонкам. Потому что вчерашний сеанс, возможно, был не таким уж бессмысленным. Может быть, мы вчетвером действительно вызвали его дух. Может быть, как и предположила Релейни, это придало ему сил.

Если призрак может взорвать стереосистему, он может и позвонить по телефону.

Чего я никак не могу пережить, так это смерть Кайлы.

Неужели Ксеро убил ее из-за фаллоимитатора?

Вряд ли.

Из-за кражи медальона его матери?

Возможно.

Я открываю приложение для обмена сообщениями. Пролистываю переписку вверх, вниз, снова вверх. И вдруг понимаю: он отправил фотографию на телефон, который я оставила на прикроватной тумбочке дома.

Не на этот. На тот, что лежит в ящике без сим-карты.

На экране появляется новое сообщение:

Посмотри под подушкой.

Я отвечаю:

Кто это?

Он пишет:

Мне что, еще раз все разжевать? Что вам больше по душе: латинские буквы или азбука Морзе?

— Придурок, — бормочу я.

Сделай это сейчас. Иначе будут последствия.

— Черт.

Я должна сопротивляться. Я должна позвонить офицеру Вейну, Бриджесу, кому угодно. Я должна бежать из этой комнаты, из этого дома, с этой улицы.

Но меня до сих пор преследует фотография женщины, захлебнувшейся фаллоимитатором. Ее выпученные глаза, ее посиневшие губы, черная резина, торчащая изо рта.

Я меньше всего хочу, чтобы меня нашли мертвой с плетью на шее.

Закрыв глаза, я стискиваю зубы. Хватаюсь за край подушки. Слегка приподнимаю ее — проверяю, нет ли там чего-то зловещего.

Только белая простыня.

Глубоко вдохнув, чтобы собраться с духом, я поднимаю подушку.

Красный конверт.

Мое имя написано на лицевой стороне размашистым почерком Ксеро. И адрес — точный адрес, по которому я остановилась у Релейни.

Свободная спальня на втором этаже. 11 Парисий-драйв.

— Мило, — бормочу я. — Это что, мое приглашение в ад?

Внутри что-то громоздкое. Несколько предметов, больше похожих на набор маркеров, чем на кусок пергамента. Я переворачиваю конверт. Поднимаю клапан.

Запах горелого мяса ударяет в нос.

Внутри что-то похожее на пальцы.

Четыре длинных пальца и большой палец.

Холодок пробегает по спине. Пульс учащается. Дыхание становится прерывистым, поверхностным — легкие не могут набрать достаточно воздуха.

Все мои инстинкты кричат: отрицай. Спиши это на еще одну сложную галлюцинацию, на игру воображения, на нервный срыв. Скажи себе, что это ненастоящее.

Я не могу.

Количество совпадений слишком велико. Офицер Вейн видел письмо из-под моей подушки. Майра только что подтвердила, что на фотографии была Кайла. И теперь — это.

Время прятаться за иллюзиями прошло.

Мне нужно взять себя в руки. Нужно взглянуть в лицо этой чудовищной реальности.

Я достаю из конверта большой палец.

Обожженный у основания. Кожа почернела, сморщилась, обуглилась. Запах горелой плоти смешивается с чем-то химическим, стерильным — словно кто-то пытался сохранить улику.

Я кладу его на простыню.

— Он прижег его, — шепчу я.

Телефон вибрирует.

Ни один мужчина никогда не прикоснется к моему драгоценному сокровищу. Даже его кровь.

— Это какой-то бред, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

Продолжай.

Мне должно быть страшно от того, что он отвечает на мой голос. Что он слышит меня, где бы он ни находился. Что расстояние между нами не имеет значения.

Но меня больше беспокоит владелец этих пальцев.

СЕЙЧАС.

— Да ради всего святого. — Мой голос дрожит. — Я слышала о мстительных призраках, но не знала, что они такие нетерпеливые.

Я вытягиваю самый длинный палец.

На нем — татуировка.

Буква D.

У меня внутри все сжимается.

— Нет…

ПРОДОЛЖАЙ.

Я уже знаю, что увижу. Я знаю, какой рисунок складывается из этих букв. Я знаю, чья это рука.

Застыв в молчании, я смотрю на экран. Этот ублюдок снова пишет:

Не заставляй меня повторять в третий раз.

Прерывисто вздохнув, я переворачиваю конверт. Позволяю пальцам упасть на матрас.

Мое сердце замирает. Желудок скручивается от отвращения. Какая-то мрачная, больная часть моего разума отмечает: тот, кто их снял, проделал огромную работу по сохранению их в чистоте. Никакой крови. Никаких следов. Только чистые срезы и аккуратные ожоги.

— Чего ты от меня хочешь? — спрашиваю я у своего телефона.

Разложи их по порядку.

Я раскладываю их по порядку. Начинаю с большого пальца слева, потому что уже знаю — они принадлежат правой руке.

Буквы складываются в слово.

Б. Д. С. М.

— Гэвин… — говорю я в экран. — Он мертв? Ты его убил?

Он не отвечает.

Конечно, не отвечает. Он хочет, чтобы я сама во всем разобралась. Ксеро — или тот, кто выдает себя за него — не оставит меня в покое, пока я не потеряю остатки рассудка.

Мне нужно предупредить Майру.

Мне нужно убраться подальше от Парисий-драйв.