ШЕСТЬ

АМЕТИСТ

Я смотрю на изображение женщины, заглатывающей целый фаллоимитатор, и не знаю, блядь, что и думать. Это может быть кадр из порнофильма или картинка, которую какой-то извращенец скачал из интернета. Я никак не могу проверить подлинность, потому что я, сука, даже не знакома с Кайлой.

На всякий случай я возвращаюсь к тумбочке, где оставила свою копию силиконовой эрекции Ксеро. Основание у него толстое, а под ним расположены присоски, которые помогают ему прилипать к любой гладкой поверхности — к зеркалу, к душевой кабине, к моему бедру, когда я хочу почувствовать его внутри себя и представить, что это он трахает меня, а не кусок резины. Один гребаный взгляд на фотографию в телефоне говорит мне, что они похожи, но я, мать твою, не вижу, насколько он толстый. Я не вижу этих проклятых бугорков. Я не вижу пирсинга.

Фаллоимитатор Ксеро покрыт круглыми выпуклостями, имитирующими все его пирсинги — каждый гребанный шарик, который я обводила языком, чувствуя металл на своих губах, — но на этом ебаном фото этого не видно, там просто размытая хуйня. На всякий случай, если человек, который мне пишет, действительно связался с Кайлой, я пишу Майре, чтобы узнать, как там ее помощница. Просто так. Для очистки совести.

На одноразовом телефоне приходит еще одно сообщение, но я его игнорирую. Нахуй. Нахуй. Нахуй.

Подкасты об убийце вызывают у людей бурную реакцию, в том числе со стороны интернет-троллей, у которых нет своей жизни и которые только и могут, что сидеть в телефонах и дрочить на чужую боль.

Любой ебаный сотрудник тюрьмы мог найти телефон Ксеро. Любой охранник, уборщик, тот же священник — кто угодно мог вытащить эту суку из его мертвых пальцев и теперь развлекаться, притворяясь им. Откуда мне, блядь, знать, что это он, а не кто-то другой?

А что, мать вашу, если вмешался губернатор? Что, если казнь не состоялась? Что, если Ксеро, сука, жив?

Я снова ищу в интернете новости о его казни, и пальцы у меня дрожат, пока я вбиваю запрос, и нахожу видео, просочившееся из тюрьмы Олдерни. Это Ксеро в маленькой шапочке, возвышающийся над священником, который смотрит на него, как мышь на кота. У меня, блядь, перехватывает дыхание.

Волна горя захлестывает меня, и я чувствую, как подкашиваются ноги, как будто кто-то выбил из-под меня пол. Я видела только его селфи или видео крупным планом, которые ему удавалось отправить из «слепого пятна» тюрьмы. Я ни разу, сука, ни разу не видела его в полный рост.

По сравнению с окружающими его стражниками он просто гребанный гигант — с крепким телосложением и широкими мускулистыми плечами, которые я обнимала бы каждую ночь, если бы мир не был таким прогнившим насквозь. Если бы закон не решил, что тридцать семь трупов — это слишком много, даже если каждый из них был куском дерьма, заслуживающим смерти.

Мое сердце сжимается в груди, как кулак, и я издаю болезненный стон, зная, что так его встревожило.

Ксеро ждет у алтаря.

Меня.

Через несколько гребаных мгновений к капеллану подходит другой стражник и говорит, что их время вышло, потому что другая пара ждет своей очереди. Другая гребаная пара с их фальшивой любовью и фальшивыми клятвами, которые они нарушат через год развода.

Ксеро отвечает стражнику, что я сейчас приду. Я просто опаздываю. Я просто, блядь, опаздываю, потому что копы ворвались в мою квартиру и перевернули все вверх дном из-за какого-то ебаного видео, которое я смотрела в четырнадцать лет, и теперь я должна оправдываться перед ними, пока мой мужчина ждет меня перед смертью.

Но охранник выходит и возвращается со светловолосой заключенной и беременной женщиной в свадебном платье. Завязывается ссора, и Ксеро бьет одного из охранников. Парочка выскакивает из кадра, в то время как другие охранники бросаются на Ксеро, как шакалы на раненого льва.

— Нет, — шепчу я, зажимая рот рукой, и слезы уже текут по моему лицу, сука, текут, и я не могу их остановить.

Следующая сцена — бунт в одиночку. Все охранники в капеллане наваливаются друг на друга, как куча гнилого мяса. Ксеро и другие врываются в комнату через другие двери. Ксеро отбивается от них, словно одержимый яростью из-за того, что его отвергли, пока из оружия не вылетают электрические разряды и его не оглушают. Он бросается к двери, но другой охранник бьет его электрошокером, и он падает на пол, и этот звук — этот гребаный звук его тела, ударяющегося о казенный пол, — я слышу его даже сквозь динамик телефона.

Пока он корчится на полу, охранники окружают его, готовые нанести ответный удар. В этот момент видео обрывается, и на экране появляется реклама X-Cite Media — сайта с подпиской, на котором якобы есть полная запись избиения и казни Ксеро.

У меня внутри все переворачивается, когда я перехожу по ссылке, и вижу сцены унижения и пыток женщин. Это один из тех сайтов, где продают экстремальный секс со сценами настоящего насилия — где женщины кричат по-настоящему, где кровь течет по-настоящему, где смерть наступает по-настоящему, — от которых у любого нормального человека могут начаться кошмары до конца жизни. Я десять гребанных минут пытаюсь выйти с этого сайта, потому что он заполонил мой телефон всплывающими окнами с вибраторами и анальными пробками и прочей хуйней, пока я просто хочу увидеть, как умер единственный мужчина, которого я любила.

Когда я снова ищу в соцсетях новости о казни, оказывается, что еще один инфлюенсер уже выложил видео.

Ее зовут Лиззи Бат, это сокращенное имя серийной убийцы графини Элизабет Батори, которая купалась в крови девственниц, чтобы сохранить молодость. Ее страница — это клуб UnofficialXerofan, и все, что она выкладывает, — это реакции на видео, где я зачитываю письма Ксеро. Она из тех, кто готов на все ради популярности. Из тех, кто разорвет чужой труп на куски и продаст их с аукциона, лишь бы набрать просмотры.

— Взгляните на это, — говорит пронзительный голос, и мне хочется разбить экран об стену.

Лиззи Бат поднимает палец и указывает на экран, где четверо охранников пытаются усадить Ксеро на электрический стул. Его прекрасные платиновые волосы сбриты, и лицо представляет собой опухшую массу синяков, из виска течет кровь после жестокого нападения в капеллане. Из-за меня. Из-за того, что я не пришла.

В груди сжимается так, что каждый вдох превращается в борьбу с невидимым грузом, давящим на мое разбитое сердце. На глаза наворачиваются слезы, и мир превращается в размытое пятно, потому что я не хочу видеть эту реальность. Я не хочу видеть его таким.

Ксеро хотел отправиться на электрический стул счастливым, довольным и умиротворенным, зная, что наши души навсегда соединятся узами брака.

Из-за меня он умер в муках.

Он сопротивляется, пока охранники связывают его конечности толстыми кожаными ремнями — эти ремни впиваются в его запястья, которые обнимали меня, в его лодыжки, которые носили его по этой гребанной земле, — а затем надевают повязку на глаза. Когда он обездвижен, они отступают на шаг, как будто босятся, что даже прикованный он может дотянуться до их глоток.

Затем следует короткая пауза, во время которой в кадре появляется тот же священник, что и в превью, и осеняет его крестным знамением.

— Они жестоко с ним обошлись, — говорит Лиззи сквозь рыдания. — Они сделали последние минуты нашего ребенка мучительными.

Впервые мы с ней согласны.

Лиззи склоняет голову, и видео продолжается. Новый охранник надевает на голову Ксеро шлем с электродами. Это металлическая конструкция, обшитая влажными губками, которые орошают залитой кровью стороной его лица — видимо, для того, чтобы обеспечить проводимость электричества. Они втирают его собственную кровь в эти губки, как будто мало им того, что они уже сделали.

Горечь подступает к горлу, угрожая лишить меня воздуха. Я с трудом сглатываю, но это все равно что проглотить бесчеловечность. Ксеро хотел, чтобы я была в наблюдательной комнате и смотрела, как он делает свой последний вздох. Поскольку я не смогла быть с ним вчера, я не должна отводить взгляд сегодня.

— Что дает им право убивать такую прекрасную душу? — говорит она, задыхаясь.

У меня перехватывает дыхание, когда по его телу пробегают первые электрические разряды.

Он тяжело вздыхает, его выпуклые грудные мышцы прижимаются к тюремному комбинезону, затем зеленый экран становится черным.

— Это все, что я могу показать, — говорит Лиззи в камеру, по ее лицу текут слезы, настоящие или фальшивые — я уже не могу отличить. — Остальная часть ролика доступна только за деньги на сайте XCite Media. Должна предупредить, что все их видео посвящены смерти. Если кому-то хватит смелости посмотреть полную версию казни, я дала ссылку в своем профиле.

— Что? — У меня отвисает челюсть, и я застываю в изумлении, пока видео возвращается к началу. — Ты наживаешься на казни Ксеро, старая интриганка?

Я выхожу из неофициального фан-клуба Ксеро и читаю статью в New Alderney Times, в которой репортер, присутствовавшая на казни Ксеро, призывает отменить смертную казнь. Ее описание его смерти настолько подробное, что телефон выскальзывает у меня из рук и падает на пол.

— Он умер в одиночестве, объятый пламенем, — читаю я дрожащим шепотом.

Эти слова терзают мою совесть, каждый слог — как нож, который входит между ребер и проворачивается. Я должна была быть рядом с ним. Я должна была наполнить радостью последние мгновения его жизни, а вместо этого он задыхался в агонии, привязанный к стулу, с электродами на голове, и искал меня взглядом в пустом окне наблюдательной комнаты.

Мой разум перебирает в памяти упущенные моменты, потерянные секунды. Я могла помочь Ксеро. Я могла прийти раньше. Я могла послать этих копов нахуй. Я могла сделать тысячу вещей, но вместо этого я сидела в участке и отвечала на их гребанные вопросы о фотографиях, которые я смотрела, когда мне было четырнадцать.

Чувство вины терзает мою душу, как безжалостный зверь. Я представляю его лицо, искаженное в агонии, и стыд сокрушает меня. Он доверял мне, а я позволила ему умереть в одиночестве.

В груди все горит от обиды. Обиды на себя за то, что отвлеклась на детские фотографии. Обиды на полицию, которая не торопилась приезжать и больше часа допрашивала меня о том, что у меня нашли детское порно. Обиды на семью Ксеро за то, что они так ужасно обращались с ним и другими, что он был вынужден оборвать их жизни, и теперь государство оборвало его жизнь в отместку.

Телефон у моей ноги вибрирует, и я вздрагиваю.

Тот, кто выдает себя за Ксеро, пытается со мной связаться. Я опускаюсь на пол, беру телефон и смотрю на экран.

Наслаждаешься зрелищем?

Мои ноздри раздуваются. Как он, блядь, узнал, что я смотрю казнь? Он что, хакер? Он следит за мной через камеру моего телефона? Он видит, как я сижу на полу и плачу над видео его смерти?

Я не отвечаю. Не хочу доставлять ему гребанное удовольствие.

Он прислал фотографию секс-контракта, который я подписала, в котором были изложены условия моих отношений с Ксеро. В правом углу — отпечаток моих губ, накрашенных фиолетовой помадой «Дэмсон». Я помню, как целовала эту бумагу. Я помню, как представляла, что целую его.

Ярость разгорается в моей груди, наполняя вены расплавленным огнем. Я должна отнести этот телефон в полицию и заявить о домогательствах к тому, кто стоит за этими сообщениями, но меня переполняет желание поставить его на место. Вмазать ему по ебалу словами, разбить в кровь его самодовольную рожу.

Он пишет:

Было ли что-то между нами на самом деле?

Мои пальцы дрожат, когда я набираю ответ:

— Знаете, что может быть более жалким, чем тюремный охранник, который жестоко обращается со своими подопечными? Тот, кто роется в вещах мертвеца, чтобы приставать к своей девушке. Телефон, с которым вы играете, принадлежит Ксеро. Как бы вы ни старались подражать ему, вам никогда не сравниться с его величием.

Появляются три точки, и я стискиваю зубы, ожидая, что он скажет дальше. Надеюсь, что-нибудь компрометирующее, чтобы я могла передать улики полиции. Надеюсь, он признается, что украл телефон, что он просто больной ублюдок, который развлекается с чувствами убитой горем женщины.

Ты не ответила на мой вопрос.

Я пролистываю назад, чтобы посмотреть, о чем он спрашивал. От повторного прочтения вопроса у меня перехватывает дыхание от чувства вины за то, что я бросила Ксеро у алтаря всего за несколько часов до его казни. Не успеваю я справиться с эмоциями, как на экране появляется еще одно сообщение.

С моей точки зрения, ты использовала меня ради славы.

Не задумываясь, я набираю ответ:

— Кража телефона Ксеро не делает тебя им, придурок. То, что у меня было с Ксеро, было настоящим, а я могу отличить настоящего мужчину от личинки.

Появляются три точки, но с меня, блядь, хватит этого подонка. Прежде чем он успевает напечатать сообщение, я беру заколку для волос и вставляю ее в крошечное отверстие на боковой панели телефона. Когда металлический лоток выдвигается, я извлекаю SIM-карту и бросаю ее на тумбочку.

— Да пошел ты нахуй со своим придурком, — бормочу я. — Он не получит удовольствия, сводя меня с ума.

Я открываю ящик стола и засовываю телефон внутрь, решив оставить его там навсегда. Тот, кто пытается меня запугать, может выть на гребаную луну.

Я НЕ ДОБЫЧА.