Глава 21

Демьян встретил нас в коридоре подвала с пятью бойцами, и по его лицу я понял, что он несколько часов боролся с желанием всё бросить и пробиваться вниз, и только дисциплина, или здравый смысл, удержали его на месте. Старик смотрел на меня несколько секунд, молча, словно не верил в то, что видит, а потом просто обнял. Крепко, без слов, на пару секунд. Я не ожидал этого от него, и именно поэтому не нашёл сразу что сказать, а просто хлопнул его по плечу, потому что больше ничего правильного в голову не пришло.

— Что с башнями? — первым делом я решил закрыть рабочие вопросы.

— Зачищены. — на морщинистом лице Старейшины мелькнула убыка, правда было непонятно, чему именно он рад, то ли тому что полис в безопасности, то ли тому что мы вернулись и даже без потерь. — Морозовцев живыми взяли больше тридцати. Глава клана у нас. Газ нейтрализован. — Духи начали отступать от Стены сразу, как только Кощей помер. Сенсоры говорят давление силы Смерти спало за несколько минут. Я не понял толком что они имели в виду, но они первый раз за месяц выглядели как живые люди, а не как люди, которые уже решили, что конец близко.

— Потери? — меня больше всего интересовали Бажовы, но к счастью, наши все остались целы.

— Двое у Зверевых, один тяжёлый у Громовых. У нас — рука Коли получила два ожога, ничего смертельного. По простецам пока картина не полная, но по нижним ярусам насчитали двадцать три тела. Все от газа, до нейтрализации. В Катакомбах скорее всего будет больше.

Двадцать три человека. Вроде бы немного на фоне прошлых потерь, но это были живые люди. Им просто не повезло оказаться на пути у Древнего, решившего исполнить свой долг. Или просто уничтожить всё живое. Небольшая цена. Однако её пришлось заплатить.

— Катя? — наконец, добрался я до того, что было интересно лично мне самому.

А вот теперь Демьян замолчал и отвёл взгляд. Я напрягся, ожидая самого худшего. Но нет, старик снова поднял глаза и в них не было отчаянья. Скорее уж радость.

— Рожает, — и тут же добавил мне в спину. — Да тебя всё равно туда не пустят! Эх, как об стенку горох. Все мужики такие, а ведь сейчас будет маяться под дверью и изводить себя.

Я не помнил, как добрался до медицинского блока. Помнил лифт, помнил коридор, помнил лекарей у двери, которые говорили что-то про чистоту рук и строгий протокол и которых я не стал слушать, просто вошёл. Помнил, что снял маску в дверях, и что без маски воздух был другим, живым, тёплым, пропитанным тем запахом, который есть только там, где только что случилось что-то, разом перевешивающее всё остальное.

Катя не кричала. Она уже закончила кричать и лежала на подушках, мокрая от пота и бледная так, что я в первую секунду испугался, а потом увидел её глаза и понял, что она смотрит на меня с тем выражением, которое бывает у людей, сделавших что-то исчерпывающее и правильное. В руках она держала что-то завёрнутое в белую ткань, и это что-то орало на весь медицинский блок с тем здоровым, наглым, абсолютно бескомпромиссным напором, с каким орут только самые живые из живых.

Я подошёл. Сел рядом на край кровати. Катя переложила свёрток ко мне на руки, я взял, неловко, двумя руками, потому что нигде не учат, как это делается, и ты просто держишь и стараешься не думать о том, что делаешь это в первый раз. Маленькое лицо смотрело на меня с тем видом, с каким смотрит человек, который только что появился на свет и ещё не решил, что именно по этому поводу думает. Красное, сморщенное, недовольное лицо. Совершенное лицо. Игнис вывел что-то в поле зрения — идентификацию, данные, сигнатуру параэнергии, и я не стал читать. Не сейчас. Сейчас это было неуместно.

— А вот вторая. — Мне протянули ещё один свёрток, отличии от первого тихо попискивающий от неудовольствия. — девочка. А это мальчик. Сын. Наследник престола Московского полиса.

— Сын, — я снова посмотрел на красное, сморщенное личико. — И дочь. Сразу видно, что девчонка. В тебя пошла, такая же симпатичная.

— Как назовём? — Катя прижалась ко мне, стараясь не потревожить детей. Я даже дышать боялся, чтобы не уронить этих маленьких, хрупких человечков. — Может быть в честь твоего отца и матери?

Я на секунду задумался. А знал ли я их по настоящему? Родителям приходилось скрываться и менять имена. Нет, я конечно, знал как они были записаны на самом деле, но при этом для меня эти имена не несли никакого значения. Был ли смысл помнить об них? Не о тех, живых, настоящих, а о записи в книге? Я считал что нет.

В углу комнаты стояла Ольга Васильевна. Я заметил её только сейчас, она стояла, отвернувшись к окну, и плечи у неё подрагивали, и это было настолько не похоже на всё, что я когда-либо видел в этой женщине, что я несколько секунд просто смотрел. Потом решил, что некоторые вещи правильнее не замечать вслух. А затем повернулся к жене.

— Дочку назовём Ольгой. — когда-то усыновившая меня женщина снова вздрогнула и закрыла себе рот руками. — А сына Павлом. По легенде, так звали основателя нашего клана. — Словно услышав что о нём говорят малыш перестал орать, посмотрел меня и улыбнулся беззубым ртом. Кажется, имя ему понравилось.

Полис не спал — он работал. Это было первое, что я понял, когда вышел на балкон «Игдрасиля» несколько часов спустя. Алмазные дороги были забиты не праздными людьми, а теми, кто куда-то шёл и что-то нёс, чинил, тащил, грузил, убирал. Снизу, с ярусов, доносился шум работы, лязг железа, голоса, скрип механизмов, которые заново запускают после ночного простоя. Жизнь возвращалась в полис, не та торжественная из хроник, а обыкновенная, деловитая, немного злая, потому что слишком много нужно сделать прямо сейчас.

Демьян дал мне картину по ярусам, пока я пил что-то горячее и пытался понять, когда последний раз ел что-нибудь кроме алхимических таблеток. На Дне первые полчаса после нейтрализации газа было самое страшное, люди, наглотавшиеся отравы, без помощи, без чародеев, без нормальной медицины. Потом клановые медики спустились вниз, все разом, даже Зверевы, которые вообще-то не особо торопились спасать простецов в последние месяцы. Видимо, ночь что-то изменила в их расчётах. Двадцать три тела это был итог, и он был страшным, и он мог быть многократно хуже, если бы Морозовы успели пустить полный объём.

На третьем ярусе мелкий торговец, которого я не знал и никогда не видел, с утра открыл свой лоток, с горячим хлебом и кашей и не брал денег. Просто раздавал всем, кто подходил, пока не закончилось. Демьян рассказал об этом вскользь, как о незначительном факте, но я почему-то запомнил именно это.

Патруль Стены, дежурная смена, не спавшая трое суток, в полном составе отказывался уходить на отдых, пока не получил личное подтверждение от старшего наставника, что периметр в порядке. Старший наставник в итоге пришёл к ним сам, потому что они не уходили.

Жорин первым делом после рассвета запросил аудиенции у Ольги Васильевны и предложил безвозмездно восстановить водопроводное оборудование на нижних ярусах. Ольга Васильевна, по словам Демьяна, посмотрела на него долгим взглядом, тем взглядом, который бывает у людей, видевших человека в разных обстоятельствах и наконец видящих его в правильных, и сказала, что ценит это. Жорин, судя по всему, был этим несколько ошеломлён, потому что привык к другой реакции.

Академия объявила, что открывает корпус для лечения всех раненых, независимо от клановой принадлежности и статуса. Бояр Жумбрулович зачитал это лично, во дворе, окружённый студентами, половина из которых провела ночь на улице, помогая медикам. Я слышал потом, что один из старших Юшкиных сделал похожее объявление насчёт продовольственных складов, не всё и не бесплатно, но принципиально иначе, чем это было принято в его клане последние годы. Что с ним случилось ночью и что именно он видел, когда полис стоял на краю, осталось его личным делом.

Это было то, о чём трудно говорить вслух, потому что оно не поддаётся хорошей формулировке, но что-то в полисе щёлкнуло. Не навсегда, потому что люди в целом не меняются настолько быстро и настолько хорошо, как хотелось бы. Но в эту конкретную ночь кто-то испугался достаточно сильно, чтобы вспомнить, что он часть чего-то большего, чем его собственный клан, его собственный ярус и его собственный карман.

Допрос Самиры занял куда меньше времени, чем разговор с Хозяйкой, и то и другое было правдой одновременно, потому что Самира открыла дверь сама ещё до того, как я постучал, и сказала без предисловий, мол, она хочет поговорить. Если ты хочешь. Я вошёл и сел, и пару минут просто смотрел в окно, потому что вид у Самиры был лучше, чем обычно после контакта, живее что ли, как будто что-то, что давило на неё всё это время, немного ослабило хватку.

— Она говорит, благодарю, — Самира на этот раз не была под управлением хозяйки, просто слушала, что та говорит и отвечала. — И говорит, что знает, как это выглядело для вас с самого начала. Игрушки, пешки, расходный материал. Говорит, что поначалу, да, так и было. Что она не будет делать из этого красивой истории. Но то, что ты сделал, это уже не был её план. Это был твой выбор. И разница между этими двумя вещами единственное, что имеет значение.

Я молчал. Мне нужно было время, чтобы переварить то, что услышал. Значит всё же пешки. Вроде бы были, но стоит смотреть правде в глаза, были есть и будем. Однако, после смерти Кощея во мне тоже что-то сломалось. Я принял реалии мира. И если Хозяйка хочет поиграть в благородство, не буду противиться. Лишь решил уточнить пару моментов.

— Заяц ушёл. — зверь действительно не вернулся с нами, растворившись где-то в катакомбах.

— Да. — кивнула фиолетовоглазая девушка — Он вернулся туда, откуда пришёл. Его задача выполнена.

— Семечко в зале, — задал я самый важный вопрос — Что это было?

Самира ответила не сразу, слушая что-то, мне недоступное, и лицо у неё было сосредоточенным словно она пыталась передать что-то точно так как сказано потому что этого зависит смысл. Я ждал. Нервничать и дёргаться было поздно, да и какой смысл? Я уже сделал всё что мог, теперь осталось узнать, зачем.

— Она говорит: не знаю. — Самира наконец посмотрела на меня. — Это её слова, дословно. Не знаю, но если ты его сохранил, значит, так нужно. Древние не оставляли ничего без причины. И Кощей не был исключением из этого правила, каким бы он ни был.

Я думал об этом. Существо, которое тысячелетиями работало на уничтожение, в самом конце оставило семечко. О том, что это могло значить, и о том, что у меня не было достаточно данных, чтобы решить. Игнис в голове молчал, демонстративно, что само по себе было ответом. Некоторые вещи не классифицируются, потому что сделать это можно только когда ты уже понимаешь, с чем имеешь дело. Или же, когда у тебя нет прямого запрета создателей. И я бы поставил на второе.

— Последнее, — я поднялся на ноги. — Хозяйка говорила что у нас один шанс. Шанс использован. Что теперь?

— Живи, — На этот раз паузы почти не было. И мигнувшие глаза девушки выдали, что теперь говорила сама Хозяйка. — Просто живи, глава клана Бажовых. Ты это заслужил.

— Знаешь, это, пожалуй, лучшая награда, который я получил за всё это время. — Я обернулся у самой двери. — Надеюсь только что со временем она не превратится в проклятие.

Самира улыбнулась. На этот раз без управления извне. И кивнула. Ей тоже приходилось несладко. Сила и воля Хозяйки буквально выжигали девушку изнутри и теперь, когда всё закончилось у девушки был шанс прожить нормальную человеческую жизнь. Выйти замуж, родить детей. И я надеялся, что последний ответ включал и её тоже.

Демьян зашёл поздно вечером, когда полис снаружи начал медленно затихать, но не замирал окончательно. Работы продолжались, просто стали чуть менее интенсивными. Он поставил на стол кружку, сел напротив и долго смотрел в неё, не говоря ничего. Это был Демьянов способ начать разговор о чём-то важном, сначала посидеть, собраться, а потом уже вываливать на меня кучу проблем и неприятностей.

— Старейшины спрашивают о планах, — подал он наконец голос. — На следующий год. И не только Старейшины, кланы ждут слова. После этой ночи ты у них вот здесь, — он сжал кулак, — и каждый хочет знать, как Бажовы будут строить политику дальше. С кем. На каких условиях. Про Морозовых отдельный разговор, там надо решать, что с кланом, пока другие не начали делить имущество.

— Скажи, что слово будет утром, — я скривился в ухмылке. — Не потому что нечего сказать — потому что хочу сначала выспаться. Первый раз за сколько там дней.

— Понимаю, — кивнул Демьян. Но не ушёл. Сидел, смотрел в кружку, и по этому было понятно, что дело не только в старейшинах и кланах. — Как там она?

— Спят. — я почувствовал как улыбка самовольно растягивает мне губы. — Все трое. Оленька сразу вырубилась, как наелась, а Пашка орал как оглашенный пока не укачали. Но вроде утих.

Старик помолчал ещё. Я тоже не спешил продолжать разговор. Уже всё было сказано. И сделано всё что можно. Может я был не лучшим главой клана, но сделал всё что мог, для его выживания. И Демьян это понимал лучше многих.

— Предки гордились бы тобой. — наконец, нарушил он тишину. — Надеюсь, ты и дальше продолжишь в том же духе.

Я не ответил. Не потому что не знал что сказать, а потому что некоторые вещи не требуют ответа, они просто должны быть сказаны и приняты. Я принял и посмотрел в окно, на огни полиса, на силуэты башен, на низкое небо с первыми после долгого перерыва звёздами.

— Спасибо, — пусть это признание по факту ничего не стоило, но на душе стало легче. — Ложись спать, дед. Утром будет много работы.

Демьян встал, не торопясь. Уходя, на секунду задержался в дверях, не обернулся, просто замер на мгновенье, и потом вышел. Я слышал, как затихают его шаги в коридоре. Я тоже поднялся. Пусть Катю с детьми нельзя было тревожить, но я хотел быть рядом, пусть даже в соседней комнате. И махнув на всё рукой я направился к своей семье.

Рассвет пришёл серым и тихим, как это бывает в апреле в Москве, когда зима уже устала, но весна ещё не поняла, что пора. Снег на крыше Игдрасиля был мокрым и тяжёлым, скрипел под ногами, и в этом скрипе было что-то успокаивающее, нормальный, живой звук, такой, который бывает только когда ничего не взрывается и никто не умирает прямо сейчас.

Я вышел наверх один. Катя спала с детьми, глубоко, без движения, тем сном, который приходит только после настоящего исчерпывающего труда. Я постоял над ними несколько минут, потом тихо вышел, потому что думать о том, что будет дальше, лучше не над спящими людьми, а там, где есть воздух и горизонт.

Полис лежал внизу весь в ранах и следах ночного боя, подпалённые стены домов, трещины на ярусных настилах, закопчённые крыши в кварталах, где шли схватки. Что-то надо было чинить неделями, что-то месяцами, а что-то, возможно, уже не починишь, и с этим тоже придётся как-то жить. Но над всем этим поднимались дымы, из мастерских, из кухонь, и это значило, что люди проснулись, развели огонь и начали новый день. Просто начали новый день, как начинают его каждое утро, и в этой обычности было что-то более весомое, чем любая победа, которую я мог бы назвать победой вслух.

Я достал семечко из кармана. Оно было тёплым, как вчера, той самой теплотой изнутри, которую не объяснишь и не классифицируешь. Я долго смотрел на него, вспоминая зал на уровне минус семь, и Кощея, и то, что он сказал в конце, и то, что деревянный чародей говорил о воле создателей и об очищении, и то, что Хозяйка сказала о выборе, и думал о том, что, может быть, все эти вещи сложнее, чем выглядят, и что у меня ещё будет время разобраться. Семечко было тёплым. Это было хорошим признаком, хотя я и не мог сказать точно почему.

Потом я достал янтарный камешек, тот, что дала Катя перед спуском. Прозрачно-коричневый, с пузырьком воздуха внутри, поймавшим первый слабый свет рассвета. Катя говорила, что нашла его здесь, в Москве, когда была совсем маленькой, просто нашла на мостовой и сохранила, как хранят что-то без особой причины, потому что оно понравилось. Я подержал его на ладони рядом с семечком, два маленьких предмета, ни один из которых ничего не весил, и оба вместе весили куда больше, чем могли бы.

Снег под ногами скрипел. Где-то внизу кто-то начинал работу, был слышен стук молотка, ритмичный и деловой. В жилом квартале третьего яруса залаяла собака на кого-то прохожего и я удивился, что она пережила все эти невзгоды. Это тоже было хорошо. Это тоже значило, что жизнь идёт и мы выстояли. Полис выстоял и сейчас возрождался, словно Феникс.

Я присел у края крыши, где снег лежал нетронутым, и сделал в нём небольшую ямку пальцем. Положил семечко внутрь. Прикрыл ладонью, не чтобы ускорить, не чтобы что-то сделать, а просто прикрыл, и живица потекла сама, тихая, почти белая, не та зелёная тягучая огненная жидкость, с которой я привык себя ассоциировать, а что-то более спокойное, как будто из другого слоя. Снег над ямкой немного потемнел и осел. Семечко ушло вглубь.

Я не знал, что из него вырастет. Я не знал, вырастет ли из него вообще что-нибудь, или это было просто семечко, просто след чего-то, что закончилось. Игнис молчал, и я был ему за это благодарен. Некоторые вещи не надо анализировать в момент, когда они происходят. А янтарь я убрал обратно в карман.

Снизу, из того крыла Игдрасиля, где был медицинский блок, донёсся крик — короткий, сердитый, совершенно не собирающийся ни с чем мириться. Я улыбнулся. Встал, отряхнул снег с колена и пошёл вниз, к Кате, к возмущающемуся чем-то Пашке, тихой Ольке, к Демьяну с его утренними докладами, к старейшинам, ждущим слова, к Ольге Васильевне с её полисом, который надо было поднимать из пепла, потому что, как она правильно говорила, он не поднимется сам. Дел было много. Это было хорошо. Дела — это то, что умеет делать живой человек, а всё остальное можно разобрать по пути.

Зелёное пламя горело тихо и ровно, и в нём, если смотреть долго, можно было увидеть что угодно — конец и начало, потерю и находку, пепел и росток. Наверное, именно для этого оно и нужно.

Посвящается моем другу и соавтору Шапочкину Александру (01.09.1982 — 06.03.2024)

* * *