Но в 80-х, будто в том Древнем Риме по имени СССР, уважение начали оказывать не легионерам в шрамах, а гетерам. Раз так, то посмотрим, что вы скажете варварам. Тем более что под руку спортсменам попалось привлекательное предложение.
Мир дефицита касался всего стоящего, праздничного, а бары и рестораны уверенно стали уже в 70-х годах практически запретными для советского трудящегося. В принципе, еще со сталинских времен кинематограф подчеркивал отношение советской власти к увеселительным заведениям. Если враг хотел завербовать нашего человека, то всегда пытался это сделать в ресторане. Если казнокрад тужился склонить честного пролетария к хищениям, то выбирал именно ресторан. А если в «Девяти днях одного года» молодые физики-ядерщики и заглядывали туда в 60-х годах, то их там уже не уважали, скверно обслуживали. Культовая фраза из «Бриллиантовой руки» – «Наши люди в булочную на такси не ездят» – про то самое. А к концу 70-х в закрытых ведомственных инструкциях милиции рестораны и бары именовались предельно конкретно – «места концентрации антиобщественного элемента и сбыта краденого». По большому счету, оно так и было.
Советский правильный человек в этих местах чувствовал себя чужим. Ему было некомфортно смотреть на завсегдатаев – уверенных в себе хозяйственных и торговых работников, кто не особо смотрел на цены в меню, на каких-то непонятных персонажей с опасными лицами, резвящихся девиц. Официанты же, понимая уровень его кошелька, буквально намекали на выход. «Цыпленок табака, коньяк три звездочки, мороженое пломбир. Что еще, товарищ?!» – свысока, фактически презрительно диктовала ему официантка. Трудовой народ, конечно, мог туда заглянуть. Допустим, свадьба, банкет по случаю защиты диссертации. Но на этом и хватит.
Но это были реакции ненужных клиентов. Внутри же у работников общепита были проблемы и посложнее. Кроме своего рода купцов, негоциантов, способных прогулять свою зарплату за вечер, так как в день мясник, например, зарабатывал на леваке и поболе, в ресторанах обосновался преступный мир. Это ломщики, шулеры, те же спекулянты, фарцовщики, валютчики, а самое главное – представители воровского крыла. Так называемые фартовые, игровые, пиковые. Если хозяйственные работники только сорили деньгами, ну, может быть, заодно и хамили, то блатные требовали немедленного, как бы сословного почитания. Могли и не заплатить, могли ударить, могли и вазу с салатом кому-нибудь надеть на голову. Хотя бы метрдотелю. Для них официант не был важным существом. Блатные вообще только себя называли людьми. Все остальные – или обслуга, или фраера.
Правила игры советского общепита были далеки от декларируемых. Настоящий директор треста ресторана и столовых любого района Ленинграда должен был сам решать все вопросы. Хочешь, чтобы под прилавком и в меню красовался продуктовый дефицит, импортные сигареты – сам договаривайся с базой. То есть плати сверху. Хочешь модную музыку – сам покупай аппаратуру. Выбили у тебя стекло – твои проблемы. Посетители шалят – не надоедай милиции. Хочешь лояльности отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности – сам знаешь. Иначе ты просто не хозяин. По закону работать может каждый дурак.
Тем временем в ресторанах росло разгуляево, не получая отпора, наглела блатота разного калибра. Так это в центре, на Невском и вокруг, где еще собирались более-менее приличные, богатенькие. В новостройках становилось совсем невмоготу.
Там не то что особых, никаких развлечений у ленинградской молодежи не было, и гопота с окраин повалила в местные пивные бары. Результат: портвейн, драки, поножовщина. Так, на проспекте Народного Ополчения в конце 70-х открылся бар «Уют». Его тут же прозвали «Убьют». Посетители то и дело устраивали кровавые драки. Крепкий бармен из морских пехотинцев Северного флота постоянно держал при себе пару боксеров, он даже приобрел громкоговоритель, в который несколько раз за вечер кричал: «Молодые люди, ринг находится на первом этаже возле туалета!»
Гопники оказались не готовы соблюдать правила советского общепита. Они приносили с собой спиртное, в том числе и портвейн, старались не рассчитаться, во время потасовок ломали инвентарь.
Работники торговли вместо левой прибыли от них получали одни проблемы, а милицию уже тогда было трудно дозваться. К тому же повторимся – все директора треста столовых, в которые входили и пивные бары, давно жили по неписаному правилу: «Ты воруешь и все проблемы решаешь сам». Обращение за помощью считалось равносильным признанию собственной профнепригодности. Кому первому «упало на голову яблоко», до сих пор доподлинно неизвестно, но произошло это примерно в 1975 году. Тогда в появляющихся в новостройках барах, которые обзывались народом «мутными глазами» или «бубликами», появились у входа молодые подтянутые люди, в основном боксеры и борцы. Их тут же окрестили воротчиками или вышибалами. А вскоре и в центральных кабаках пропал как вид господин швейцар. Тот, еще старорежимный, в ливрее, как правило, отставник военный или сотрудник правоохраны. Они были надежны и лояльны к власти, как дворник-татарин в предреволюционном Петрограде. Тот подсказывал охранке, где появился подозрительный студент-жилец, а советские швейцары завсегда готовы были моргнуть оперативникам уголовного розыска, мол, вон там – за тем столиком, похоже, сидят беговые, без документов.
Швейцары остались лишь в двух знаковых местах – гостинице «Европейская», что сейчас «Гранд Отель Европа», да в «Астории». Но это уже были туристические рудименты и атавизмы. Вместо них, будто из ларца, выскочили одинаковые как на подбор юноши. Белая рубашка, черные брючки, стрижка под полубокс за 40 копеек, отбитые скулы, поломанные уши-пельмешки.
Парни оформлялись гардеробщиками, швейцарами или администраторами. Их зарплата была минимальной, даже с точки зрения инженера, около 60 рублей, но эти гроши никто считать и не собирался. Их, как правило, кто-то брал себе из бухгалтерии.
Спортсменам объясняли, сколько они будут «иметь сверху». Во-первых, от рубля до трех с каждого посетителя за проход в дефицитное место (сумма увеличивалась в зависимости от статуса и популярности заведения). Во-вторых, мог приплачивать за порядок сам бармен – рублей 15 за смену. В-третьих, поздно вечером гардеробщик спекулировал водкой, которая не продавалась после 23:00, а заодно и дефицитным шампанским. Вокруг вышибал начинали виться деловые люди, пусть пока и местного значения. Это означало, что он мог покупать импортные сигареты и краденое в треть цены. Все это он потом перепродавал. Наконец, он становился важным человеком, так как именно он решал, кого впускать, а кого нет. А это уже привлекало к нему внимание девушек – к молодому, стройному, сильному, трезвому и уже в модном прикиде.
Обязательно надо вспомнить предтечу. Более того, изобретателя конструкции, вошедшей в наш язык как «крыша». В ином случае это будет просто несправедливо.
На воротах в ресторане «Казбек» к тому времени стояли абсолютный чемпион СССР по боксу в тяжелом весе Вячеслав Яковлев и человек, через 5 лет получивший прозвище Толя Кувалда за силу удара и особенности строения черепа. Ресторан был частью Комбината общественного питания Главленинградстроя № 2. Все предприятия комбината – торговый центр, фабрика-кухня, рестораны, бары, магазины полуфабрикатов – находились на территории Купчино. Руководил комбинатом Илья Юзефович Векштейн. К началу 80-х в хозяйстве Векштейна открыто продавался дефицит: бастурма, икра, сигареты «Мальборо» и «Салем», компоты с ананасами и бананы.
Илья Векштейн – потомственный советский торгаш. Родился в год смерти Сталина. Его отец заведовал магазином «Хрусталь» на проспекте Стачек. Еще служа в рядах Советской армии в Ленобласти, Илья покупал увольнительные и по протекции родителя вел черную бухгалтерию в овощном магазине на углу Большой Морской и Невского. В 19 лет юноша научился обсчитывать остатки и снимать излишки.
Демобилизовавшись, он тут же официально вступил в ряды торговых работников, а с конца 70-х уже работал на руководящих должностях. У Векштейна быстро наладились теплые отношения с властями всех уровней. Раз в месяц его подчиненные готовили десятки так называемых «посылок» с нужными продуктами питания. Посылки развозились по должностным лицам, начиная с начальника ГУВД и заканчивая средней руки функционерами от партии.
Кроме того, что, как и многие, Векштейн наживался на продаже дефицитных товаров из-под полы по завышенной цене, он довольно быстро догадался, что то же самое можно делать, что называется, и оптом – перепродавать товары повышенного спроса вагонами. Для этого нужно было всего-навсего иметь доверительные отношения с директорами баз и заведующими пищевых комбинатов и ресторанов. Заведующие заказывали товар, базы по звонку Векштейна его отпускали. Илья Юзефович вместо товара отдавал предприятиям деньги по госцене, а полученные таким образом сигареты или консервированные фрукты целыми партиями отправлял в Среднюю Азию по цене рыночной. Рестораны за счет того, что он мгновенно скупал все за наличные деньги, неправдоподобно быстро выполняли план и получали премии. С базами Векштейн договаривался за банальные взятки. Тогда подобные схемы называли «сумасшедшей ерундой». Заработав очень большие по советским меркам деньги, Илья Векштейн почувствовал себя «серьезным человеком».
Будучи небольшого роста, он сам про себя говорил: «Я маленький, но не игрушечный». На практике подобное самоощущение выливалось в то, что почтенный советский работник начал вести себя примерно так, как карикатурный «новый русский» в начале 90-х. Он мог надеть милицейскую форму и выйти в зал ресторана в разгар веселья, мог в «Казбеке» пальнуть из ружья в потолок, порой на своих «жигулях» пятой модели играл в пятнашки с таким же ухарем – кто кого бортанет крылом «жигулей».
Все более непринужденно он обращался и с представителями контролирующих органов. Когда на предприятия общественного питания приходила с проверкой Госторгинспекция, они, как правило, в качестве контрольной закупки приобретали рюмку коньяка и бутерброд. Это они и сделали однажды в баре ресторана «Казбек», кстати, в смену будущего зама Кумарина Саши Милюкова. Директор оказался на месте. Илья появился не быстро и, вальяжно поинтересовавшись, в чем вопрос, выпил спиртное, закусив бутербродом. На возмущение двух проверяющих он засунул в карман каждому по 50 рублей и предложил покинуть помещение. Что они и сделали.
При таких заработках и стереотипе поведения главной проблемой для Векштейна оказалась безопасность. Во-первых, весь его бизнес держался исключительно на устных договоренностях, велика была вероятность возникновения разногласий и недопонимания с партнерами, и в таком случае разрешить противоречия можно было только силой. Тем более что в те годы еще никто не отменял влияние воров в законе, которые системно обкладывали данью цеховиков – в том числе и тех самых, с кем Векштейн имел подпольные делишки. Но ленинградский еврей понимал – нельзя залезать в кабалу к ворам. Речи их действительно как мед, но закон един: «Вход – рубль, выход – два».
К тому же буйное поведение в барах и ресторанах Ленинграда зачастую вызывало агрессивную реакцию других посетителей, а постоять за себя кулаками Векштейн не мог. И он нашел выход из ситуации.
Договорился со своими барменами и воротчиками, что за дополнительную плату они будут охранять не только порядок в его заведениях, но и лично его. И когда у Векштейна случались неприятности, он немедленно звонил своим ребятам, те приезжали на машине в течение получаса и избивали всякого, с кем у хозяина возникли разногласия. Первое время он действительно пользовался охраной, только когда без нее было не обойтись, но позже, видимо, не в силах устоять перед искушением, уже без особой надобности начал бравировать своими, как ему казалось, уникальными возможностями. При помощи своей новоиспеченной гвардии он решал даже незначительные проблемы – например, вызывал спортсменов в момент мелких размолвок с посетителями ресторанов или недоразумений в отношениях с ухажером приглянувшейся девицы. Уже в 1980 году находившийся при Векштейне боксер Вася Петров устроил потасовку на еврейском празднике в ресторане «Крыша». Спустя несколько лет драки вокруг Векштейна стали происходить постоянно, из-за любого пустяка. Такая манера поведения привлекала к нему ненужное внимание, не говоря о том, что наступала зависимость от собственной охраны. От «крыши» – в высшем, метафорическом, понимании этого слова.
Петербургское кладбище
А «крыша» – это не телохранители, она не дежурит рядом днем и ночью. Она решает вопросы. Чем больше он становился заметным и чем больше наживал врагов, тем более опасным было его возвращение домой по вечерам. Но его несло.
В мае 1985 года на Васильевском острове на углу Пятой линии и набережной Лейтенанта Шмидта в расселенном доме был обнаружен труп Ильи Векштейна: руки и ноги были связаны, рот заклеен, лицо обожжено – явные следы пыток. Экспертиза показала, что ему в рот заливали раскаленное подсолнечное масло. В любую историческую погоду это чересчур, а тогда это был резонанс резонансный, о котором не писали в газетах.
Векштейн – известная в Ленинграде фигура. На место происшествия съехалось руководство ГУВД. Накладные за «Мальборо», подписанные многими директорами трестов и обнаруженные в карманах Ильи Юзефовича, следствие посчитало важной зацепкой. При обыске у него на даче были обнаружены доселе невиданные игровые автоматы иностранного производства, те самые однорукие бандиты. Никто не понимал, зачем они ему. Другие знали, что это контрабанда из Польши, а однорукие идут в Среднюю Азию, где тогда уже процветали подпольные казино для элиты.
В результате на работников ленинградской торговли было возбуждено около 50 дел по экономическим статьям, многих расхитителей арестовали и осудили. Убийц Векштейна так и не нашли.
Единственное, что ясно, – такое точно не совершила его «крыша». В 1985 году спортсмены ментально были еще не готовы на зверства. На месть это тоже не смахивало. Кто мешал просто ткнуть финкой в бок. Неизвестные все спланировали, разузнали о месте, похитили его возле дома на Кораблестроителей, долго и страшно что-то выспрашивали. Тут, кроме денег, никаких чудес нет. А по повадкам на такое способны были люди лишь с глубокой лагерной закваской. Те, кто еще помнил о сучьих войнах.
Это был один из последних оскалов слабеющего воровского мира.
Как-то в году так 83-м я зашел на Зимний стадион и засмотрелся на чемпионат Ленинграда по боксу. Мой знакомый, уже ставший победителем, ожидал награждения. Сидел такой отбитый, безразличный. Я, игровик, всегда смотрел на единоборства с уважительным недоумением – ведь ты на ринге один, а не как у нас, когда всегда кто-то обязательно подлетит на помощь. И для поддержания разговора спросил, чем наградят. «Часами „Победа“. У меня их уже коллекция. Сказать, на чем мне их носить?» В этот момент подошел еще один наш знакомый и с разбега так предложил: «Парни, в пивбар на ворота срочно нужны два человека. От бармена за смену – четвертной, плюс то, что сами за проходку заработаете. Встанете?» Часы «Победа» стоили 24 рубля, позолоченные – 85 рублей. Выбор трехкратный чемпион Ленинграда сделал.
Ленинград, 1982 год, чемпионат города, мастер спорта международного класса Михаил Глущенко – в будущем один из лидеров «тамбовских», будущий депутат Госдумы, будущий организатор убийства Галины Старовойтовой
Воротчик должен был поддерживать элементарный порядок: чтобы раздевались в гардеробе, не приносили с собой спиртное, не дебоширили.
Работа поначалу была не такой уж простой. Им оказывали сопротивление – в основном хулиганы и блатные. На косточках пальцев многих из бывших вышибал до сих пор остались шрамы от чужих зубов. Некоторые обматывали перед сменой кисти боксерскими бинтами, предварительно на домашней кухне выкрашенными в черный, синий или красный цвета, чтобы не видна была чужая кровь.
Мухи под кремом.
Геннадий МАСЯГИН, был компаньоном известного гангстера Артура Кжижевича
Я приехал в Ленинград после службы в армии в 1972 году. В солдатской шинели и с тридцатью рублями в кармане. Приехал из карельской глубинки, воспитанный на историях о матросе Железняке, Зое Космодемьянской, с потребностью помогать стране и людям. Это у нас было в крови. Для меня все были братья – и китайцы, и африканцы. А не братва.
Я устроился водителем на стройку аэропорта Пулково. Нас поселили в служебную гостиницу, и как шофер третьего класса я получал 88 рублей. Не много, с учетом вычетов за бездетность. Тем не менее я нашел клуб бокса и продолжал там тренироваться, бегал до Пулково и обратно.
Потихоньку стал водителем первого класса, начал возить начальство на черной «Волге». Уже успевал в кафешки с девчонками. Конечно, видел уже фарцовщиков, но на них пока смотрел с презрением, как на людей, позорящих Родину. Однако как-то купил у одного финские ботинки за 45 рублей, причем на размер больше. Ведь топтал сам в «Скороходе», а хотелось помодней.
Все началось с того, что в кафе меня пропускали вышибалы как своего, как боксера. И это было престижно. Девки смотрели как на человека, который может практически все. В конце концов, мне предложили встать на ворота в ресторан «Адмиралтейский». Но без оформления. После работы бегом успевал добраться до ресторана. За смену я получал 16 рублей – 10 рублей от ресторана и 6 из кафетерия, где работал барменом Джамал. Задачи были нехитрые. Следить за тем, чтобы пьяные вели себя достойно, не пропускать быков, а пока гулянье не началось, попридержать тех, кто хочет выпить лишь чашечку кофе. Быстро научили, что с некоторых можно брать за проходку по рублю. Вот вам и 25–30 рублей за смену. Скоро муха у меня пролететь не могла. Порой лезут человека три, здоровые, пьяные. Что делать? Я говорю, парни, отойдем от дверей в подворотню – вы мне все в лицо выскажете. Отходим – шесть ударов – три обморока на асфальте.
Из «Адмиралтейского» ушел из-за конфликта с директором. Мне один гость с порога «тыкать» стал, потом пообещал уволить. Оказался партийным начальником. Мне директор выговаривает. Я ему: «А на нем не написано». Короче, сорвался, лишнего наговорил. Кто я тогда, кто директор. Меня там не стало. Я перешел работать в пивняк на Охту. Там публика иная – только уворачивайся. И боксер мог упасть запросто. Приходили в кирзовых сапогах, из которых торчали бутылки с портвейном. До сих пор у меня все пальцы на руках в шрамах от чужих зубов. Перед работой руки смазывали детским кремом. К тому же бить надо было сильно, резко и умеючи. Вскоре со мной встал и Артур Кжижевич. Это потом он стал легендой «Бандитского Петербурга», а тогда он боксировать умел, а драться нет.
А директор тот, кто тогда меня уволил, в 90-е годы только и думал, как бы я его теперь не «уволил».
Поднимая за вечер месячную стипендию Института физкультуры имени Лесгафта, понимая, что лупить пьяных клиентов – это тебе не чемпионат Ленинграда вытащить на зубах, воротчики осознали – в первую очередь их счастье зависит от директора ресторана. Так что, пока они услужливо открывали перед ним дверь и уважительно кивали, мол, здравствуйте, глубокоуважаемый. А внутри у них уже копилось раздражение. С одной стороны, они стали сами уважаемыми, с другой – они нутром ощущали несправедливость. Они гордо несли тяготы спорта, калечились, претерпевали, им жали руку в высоких инстанциях, надеялись, что не подведут на чемпионатах мира и Европы, а они не подводили и не стонали, когда врачи-травматологи качали головой над их переломами. И что? Теперь они открывают дверь перед важным человеком в дубленке, подкатившим на новеньких «жигулях». И все же знают, что это всего лишь торгаш, ворующий дефицит. Никто тогда из них так не формулировал, но где-то глубоко уже засело: «Ну ничего, придет наше время…» Шефы общепита еще не ведали, что вскоре их сметут эти варвары.
Любая нормальная мафия мечтает об эпохах запретов, как это было с сухим законом в США с начала 20-х годов, которые закрепились в общественном сознании как «ревущие двадцатые». Также мафия всегда за любой бум, кроме правопорядка. Дефицит ей тоже по карману. При Горбачеве, когда он начал бороться с пьянством, вырубая виноградники, цыгане говорили: «Еще немного, и мы своим лошадям зубы золотые вставим».
К середине XIX века в Европе и Америке началась цитрусовая лихорадка. Что называется, распробовали. Если в 30-х годах Сицилия поставляла 400 тысяч ящиков лимонов, то к концу века – два с половиной миллиона. Бизнес оказался сверхприбыльным, доходы превышали в шесть раз прибыль от модных тогда фруктов. Латифундисты обогащались, пухли в роскошных виллах Палермо, отдыхали в опере, оставив мелкие заботы местным наемным работникам. Разумеется, на плантации была нанята охрана.
А кого выбирали, к примеру, шерифом на Диком Западе? Конечно, первого бандита – лучшего стрелка, кого все боятся. Так и рядовыми сторожами у владельцев рощ стали самые лучшие, самые резкие парни из предместий.
Потихоньку они освоились, поняли логистику, узнали о цепочке посредников и стали жить не на одну зарплату. Когда же бизнес прет, а настроение отличное, то владельцы сквозь пальцы смотрели, как говорили в советской торговле, на усушку и утруску. То есть пока на мелкое воровство.
Потихоньку сторожа поднимались на ступеньку выше – на позицию смотрителей. Если того сторожа можно сравнить с воротчиком, то смотрителя уже – с администратором ресторана, с барменом.
Еще немного – и плантаторы начали замечать серьезный разрыв между ожидаемым доходом и фактическим. Они поняли, кто виноват, и по своей аристократичной наивности начали увольнять охранников, меняя их на новых. Дело оказалось даже не в том, что новые боялись первых парней на деревне Корлеоне, а в том, что знать была страшно далека от реалий.
Тех новичков, кто ощутил себя в должности и стал мешать мафии, просто убивали из обрезов. А в рощах и с товаром начали происходить неприятности. Плантации могли сгореть, а продукция пропасть в пучине Средиземного моря.
Самые непонятливые жаловались в полицию. То есть тем, кто жил в соседнем доме с людьми чести и столовался у них же.
Наконец до многих дошло, что полезнее всего для экономики – обратиться к нескольким уважаемым местным пенсионерам – спросить у них совета. Доны их выслушали, поцокали языком, поговорили о падении нравов молодежи и пообещали обратить внимание на эти безобразия. Обещание выполнили, но после этого лимонные рощи легли под покровительство «Коза ностра».
Так что на знамени сицилийской мафии должен красоваться их знаменитый толстокожий синьор Лимон.
Самое емкое высказывание Александра Малышева