Число коммерсантов росло устрашающими темпами. Население же разделилось на тех, кто нырнул в купеческую пучину, и тех, кто остался в лоне советского мышления. Первые уже не состояли только из тех пройдох, кто бегал за иностранцами и имел звериный опыт Невского проспекта. К ним примкнули энергичные обыватели, ушедшие из разваливающейся армии офицеры, инженеры с активной деловой позицией, авантюристы, не способные ни на что, просто торговки с рынка. Куча-мала, но в этом котле и рождалась новая нация. А роды всегда выглядят непечатно.
Большинство же остальных советских людей бурлили, возмущались, митинговали, пили, лишь фиксируя, как прилавки пустеют, зарплаты тают. Вскоре и зарплаты прекратили платить, а они ждали, ждали, некоторым помогла водка, но им так ничего и не досталось.
Новые торговцы еще до того, как превратиться в новых русских, на коленках придумывали правила бизнеса. Мастерили колеса, изобретенные и работающие уже на половине планеты. Я знал одного особо опасного рецидивиста, кто умудрился влюбиться в девку, торговавшую на Сытном рынке. Она ему поставила условие – или семья с бизнесом, или, как она сама шутила, «восемь ходок и все за огурцы». Знали его в воровской среде как Левшу, жил он рядом с рынком и встал на ее путь исправления.
Он придумал название отдела, где торговала его зазноба. Несмотря на то, что там лежали овощи и мясо, вывеска гласила – «Лукум-Каракум». Реклама же выглядела сногсшибательно – на фанере он начертал: «Помидор имеет витамин». Зощенко бы позавидовал. Сам же он в майке и фартуке прилюдно рубил кости. Однажды его дама что-то не так ответила молодым ребятам, страшно похожим на братву, а те тут же перешли на угрозы, тогда на сцену и вышел Левша.
Подойдя с топором к прилавку, держа тесак правой рукой, на которой вокруг кинжала извивалась змея, левую руку, на кисти которой можно было прочитать короткое: «Я прав», он протянул к обидчикам. Через пару фраз, он перепрыгнул через прилавок и, покачивая «палицей», произнес: «Ворвался законный вор в барак и семь сук топором положил».
Вряд ли братва поняла это эхо от той бойни в послевоенном ГУЛАГе, но на нее так дыхнуло лагерем, что уходили на скоростях. Все же Левша слыл добряком. И к месту закончить эту пьеску еще одной зарисовкой.
Как-то жена заставила его зайти в школу, на родительское собрание ее сына. Левша приоделся, а руки старался держать за спиной и под партой. Чтобы другие мамы не прочитали его наскальные надписи. Когда же разговор зашел о том, что родителям надо сброситься на нужды класса, то Левша тут же насторожился, кто будет принимать деньги.
– Родительский комитет, конечно, – подтвердила классная руководительница.
– А сколько человек в этом комитете? – уточнил Левша.
– Шесть.
– Ерунда, шесть человек держать общак не могут, – заявил папа.
В классе стало тихо.
Поручили собирать деньги ему. Поверьте, это был самый честный родительский комитет на белом свете.
Рост кооперативов, всевозможных закрытых акционерных обществ, ларьков, вплоть до лотков уличных торговцев, требовал уймы бойцов. Уже никакие мастера спорта не могли это все объять. Они занялись организацией процесса, осмыслением стратегии – окучиванием крупных инвесторов, как они сами это понимали, конечно. Второй состав занял и захватывал объекты среднего класса, а розница и ее чаяния тем временем наваливались со всех сторон, парализуя деятельность системы. Никто, разумеется, объявления в газеты не давал, но фактически спортсмены ударили в набат. Если бы они были революционной властью в 1918-м, то на том культовом плакате было бы начертано: «Ты записался в Братву?»
Долго ждать не пришлось, палками тоже никого не загоняли. В их ряды хлынула шпана и молодые уголовники. Если ленинградцы были еще адекватные, то из Перми, Омска, Магадана понаехали те, кто сформировался в абсолютно лагерной субкультуре. Мало кто задумывается, а признают еще меньше, что в СССР мужчины делились на две категории: «Те, кто воевал, и те, кто сидел». Причем еще вопрос, где больше набираешь полынного опыта. Эти, из поселков городского типа, и выглядели устрашающе. Худые, битые, исключительно с матерным языком, чуть ли не в кирзовых сапогах, в головах – вата, ну чистые гиены. Прозвища – обхохочешься: Мотя, Биба, Сопля.
Тем не менее выбирать не приходилось. Не на отборочных соревнованиях общества «Трудовые резервы» перед участием в Спартакиаде школьников. Их принимали в коллективы, образуя из них звенья. Каждому звену – кусочек улицы. Конечно, это были типичные шайки. Они и разговаривать-то плохо умели с коммерсантами. Слышь да слышь. Деловые люди были в ужасной растерянности.
Одна история – когда перед тобой мастер спорта по греко-римской борьбе, ухоженный, подтянутый, с опасным прищуром. Пусть ты ему платишь, но ощущаешь себя как за каменной стеной, другая пьеса – когда перед тобой несколько шакалов, от которых так и прет желанием куда-нибудь впиться клыками, откусить, порвать и разбежаться, дожевывая, что самим непонятно. Но другой пехоты у лидеров не было. Да и не могло быть.
Александр Блок в «Двенадцати» – именно про них:
«В зубах – цигарка, примят картуз,
На спину б надо бубновый туз!»
Как выглядели новые «двенадцать»
Кооператоров с самого начала было в сотни раз больше, чем братвы. К 1990 году их количество исчислялось уже десятками тысяч. Появлялись все новые ларьки, магазины, разрасталась сфера услуг, началась торговля сырьем – лесом, углем, металлом.
Никаких отцов-основателей вместе с близкими товарищами из клубов «Динамо», «Ринг», «Локомотив» да Школы высшего спортивного мастерства не могло хватить на то, чтобы окучивать весь этот «мегабазар». Тем более многие кооператоры стали просить постоянной помощи: присутствия при ежедневных сделках, охраны грузов, ресторанов. Беспрерывного присмотра требовали конкретные места. Стали нужны не авторитеты, а исполнители на зарплате или в небольшой доле. Пришел час новобранцев.
В ОПГ, в первую очередь в «малышевскую», стали массово набирать новичков. Двадцатилетние только и ждали приглашения. Они вот уже пару лет с восхищением смотрели на тонированные «девятки» и мечтали развалиться в барных креслах. Новобранцев набирали из социальных низов. Это были чаще всего дети, чьи родители с трудом дотягивали до каждой следующей зарплаты, а отцы пили и время от времени избивали матерей. Бо́льшую часть времени эти юнцы проводили на улице, где и получали свои первые уроки выживания в перестроечном городе. К коллективам спортсменов примыкали маленькие компании, которым удавалось уже с горем пополам получать с пяти ларьков где-нибудь в Рыбацком. Эти ребята могли запугать только мелких кооператоров в соседнем дворе, но даже у них случались время от времени мелкие неприятности. А у «крыши» не было и машины, чтобы не ударить лицом в грязь перед агрессором. Когда на такие компании наталкивались спортсмены, они их спрашивали: «Вы с кем?» – и, услышав в ответ, что они сами по себе, в качестве дипломатического жеста предлагали присоединиться к ним.
В Ленинград уже специально для того, чтобы попасть в ОПГ, стали приезжать молодые люди из провинции. В отличие от старшего поколения наших героев, в большой город они тянулись не для того, чтобы заниматься спортом или учиться, а от отсутствия других перспектив. Само собой, это была далеко не самая способная молодежь страны. Жили такие работники по восемь человек в съемных комнатах, буквально на матрасах. Пусть они редко чистили зубы, но об их рожи можно было порезаться.
Новым сотрудникам назначали зарплату в 500 долларов и выдавали подержанную «девятку» на пять человек. Эти экипажи отправляли по вызовам в разные точки города, когда нужно было решить какие-то технические вопросы. Скажем, если пьяные не хотели расплачиваться в ресторане или кто-то обижал проститутку. Иногда они просто курсировали по ночам между ларьками и магазинчиками, тем самым предотвращая случайный ущерб от мелких хулиганов. Если новобранец приводил кооператора, то, разумеется, он получал процент с его дани. Когда молодежь вливалась в группировку уже со своими ларьками, с них не требовали платить процент с этих заработков – слишком уж малы они были. Иногда новичкам давали возможность заработать, когда нужно было припугнуть кого-то, не имея цели извлечь прибыль. В таких случаях на жертву выпускали десяток парней, разрешая им забрать себе все, что они смогут отобрать у потерпевшего.
Слабость новых работников была в их патологической неграмотности, неумении разговаривать с людьми, неспособности даже примерно оценить уровень прибыли предприятия. Но была у них и сила – для них не существовало ни авторитетов, ни страха. Им было совершенно все равно – устроить погром в дешевой рюмочной или в гостинице «Астория», драться с дворовым подростком или с мастером спорта по боксу. Они были преданы только лично тому, кто позвал их в группировку, и готовы были порвать любого, на кого покажет пальцем старший.
В то время в одну из ленинградских группировок влилось несколько парней с Моховой улицы. На две головы ниже спортсменов, на тридцать килограммов легче, на 10 лет младше. Как-то на Пушкинской улице они столкнулись со здоровенными боксерами, отозвавшимися о них презрительно. Несмотря на очевидный перевес в силе на стороне спортсменов, шпана переломала им кости палками, выдернутыми из скамеек рядом с бронзовым Пушкиным.
Для того чтобы организовать работу новоприбывших, их разделили на маленькие группы. Возглавлял каждую группу, по крайней мере на первых порах, кто-нибудь из более-менее спортсменов. Старшего стали называть бригадиром, а сами группы – бригадами.
Это понятие пришло, как ни странно, с производств. Ведь как-то надо было объяснять желторотикам, некоторые из них к тому же уже отсидели по малолетке, что такое дисциплина. Борцы и боксеры не могли им толковать правила, ссылаясь на спортивную иерархию. Им рассказывали про основы управления на примере советских заводов. Разжевывали буквально: «На каждом заводе есть директор. Каждый цех занимается своим делом. Есть инженеры, есть маляры. У каждой группы маляров – свой бригадир».
Порядок среди молодежи удалось наладить только на уровне выполнения ими заданий, поведение же их оставалось неконтролируемым. Они по-прежнему могли сидеть в кафе в перчатках и, как только старший оказывался вне зоны видимости, мгновенно превращались в хамов. Постепенно спортсмены перестали обращать внимание на бесчинства тех, кого уже прозвали «кепками». В итоге получилось так, что большинство «кумаринских» и «малышевских» никогда ни Кумарина, ни Малышева в глаза не видели.
В количественном отношении спортсмены стали составлять не больше двадцати процентов в своих же коллективах. Другое дело, что новичкам ни при каких условиях не светили даже мелкие руководящие позиции. Между собой их называли пехотой, подразумевая, что те годятся только для ведения боевых действий. Ни у одного из них не было шанса проявить себя иначе, чем полной бесшабашностью или чрезмерной агрессивностью. Таких использовали примерно с той же целью, что Кумарин когда-то Лукошина – разжечь конфликт там, где он был на руку. Вершиной карьерной лестницы для новобранца была должность бригадира команды из пятерых таких же, как он. Набор молодых людей в группировки продолжался в течение последующей пятилетки. Большинство из них погибали, не дожив до 30 лет, в результате кровавых конфликтов друг с другом или от наркотиков.
В основе любой дуэльной традиции лежит обостренное чувство собственного достоинства, помноженное на стереотипы мышления конкретного времени. Пусть Бисмарк продолжает настаивать, что, о чем бы мы ни говорили, мы говорим о деньгах, все равно – дуэль – это не про ровно нарезанную бумагу.
Пушкин с Дантесом дрались на 20 шагах, а барьеры были в десяти. Ленский с Онегиным на 32 шагах, барьеры на 16, то есть в стихах поэт пожалел своих героев. В кодексе была заложена возможность выяснить отношения и на холодном оружии. Аналогичный случай произошел и в городе Ленинграде в 1989 году.
Звали его Илья Леваков. Он был из шпаны, худой, резкий, дерзкий. Как-то его угораздило поплыть на теплоходе на Валаам. Там, в баре, он наткнулся на нескольких парней из Казани. Откуда они взялись, да бес их знает. Сначала они дрались в баре, потом бегали друг за другом по палубам. Сперва кидались мебелью, потом Илья достал противопожарный багор. Когда капитан корабля с приданными матросскими силами их угомонил, то издал приказ, чтобы больше их не кормили.
По приезде между старшими произошла встреча. Вроде бы замирились, верно посчитав, что это их личные недоразумения. Илья заявил, что ничего подобного. Его доводы были исключительно дворянскими: полной сатисфакции он не получил, поэтому предлагает выехать в лес с главным обидчиком, взяв по топору и по лопате. Где-нибудь между елок продолжить, а дальше кому-нибудь из двоих оставшихся в живых, шанцевый инструмент и пригодится. Не везти же труп обратно.
Все собравшиеся официальные представители двух группировок обалдели.
Конец же того диалога был изумителен.
– Илья, что надо, чтобы ты успокоился?
– У меня во время драки на корабле разбился плеер. Он, между прочим, стоил 18 долларов.
– Купим ребенку плеер, – выдохнул старший «казанский».
Собрав все аналогичные мелочи, мы смогли бы смело приступить к созданию альбома «Золотой век бандитской дуэли».
Спортсмены в шмен играли немногим чаще, чем в шахматы. Отторгая оттенки уходящей подпольной субкультуры Невского проспекта, они интуитивно раздражались ее полутонами, лукавством, ироничностью над собой. Мощная инерция толкала бывших чемпионов на штурм и натиск.
К концу 80-х категорическим ответом на шмен стала случайно выдуманная, привезенная из провинции, новая игра. Исторически ее появление – безупречно.
Правила оказались примитивны как гиря: новичку предлагали положить на стол купюру, равную по достоинству банкноте инициатора представления. Затем первому советовали загадать любое число. Потом произнести его вслух. Он соглашался: например, двести сорок три. Тогда владелец секрета приговаривал: «А у меня на один больше – двести сорок четыре». И быстро забирал чужие деньги. На возмущение простаку отвечали хохотом: «Правила такие. Игра называется „Занзибар“».
Взгляд из тундры
Вадим КОЛЕСНИКОВ, бизнесмен
Я закончил Горный институт, работал на Кольском полуострове, бурил самую глубокую в мире скважину, а к концу 80-х она оказалась не нужна, зарплата кончилась. Приехал обратно в Ленинград, жрать нечего, а я уже женат. Пересилил себя и пошел торговать овощами к станции метро «Лесная» – я жил там рядом. Вскоре ко мне подошли молодые ребята и сказали, что я должен платить, как и все в округе. Я не хлюпик, да и в тундре бывал уже, но понимал, что одному не отбиться. У меня был и есть друг, мы с ним со второго класса школы дружим, и я позвонил ему. Он ведь в уголовном розыске работал. Он приехал на следующий день вместе с другими операми. Они уже были похожи на братву – в кожаных куртках, высокие. Они быстро нашли тех парней, положили их на асфальт, достали свои пистолеты Макарова и быстро им все объяснили. Мой друг при всех, а это было средь бела дня, тыкал своим пистолетом в лицо одному из рэкетиров и кричал, мол, Вадик мой друг, и если хоть одна картошка у него пропадет, то он его застрелит.
Потом вызвал со станции метро постового и кричал на него, мол, закрываю глаза на то, что вы тут в доле с братвой людей обираете, но если у моего друга Вадика хоть один помидор испортится, то он сделает так, что сержант вылетит с работы.
После этого они все обходили меня стороной. Мне показалось, что они не поверили, что это уголовный розыск, подумали, что братва.
Но порой резкими, короткими стычками все эти диалоги не заканчивались. Летучие отряды носились по Питеру в непонятно откуда взявшихся «девятках», уже со стволами, чаще пьяные, жили на съемных квартирах и вели себя безобразно. Проститутку могли хором, а потом еще и избить, в ресторане могли не заплатить, да еще оскорбить или увести с собой официантку. Этими действиями они ставили под сомнение уровень и качество «крыши» коммерсанта. Репутацию надо было быстро и демонстративно отстаивать, чтобы кооператор знал, что кто со злом придет, тот от братвы и погибнет.
Так родилась услуга возмездия за моральный ущерб. Места жительства вероломных устанавливали, в лучшем случае жгли им машину, а иногда врывались к ним в жилище и ломали кости арматурой. Если же кто-то просто не платил, то вычислялось кафе или магазин той группировки, которая нарушила правила игры, и совершался налет на их коммерсанта. Старались вести себя адекватно: не заплатил за ужин – в твоем магазине бесплатно шубу заберут; не заплатил и побил посуду – заберут товар у твоего человека и в потолок из ружья стрельнут. Закон должен быть еще и справедлив. Но так росла и мужала жестокость.
В 1990 году сотрудникам уголовного розыска пожаловался кооператор. Его помещение находилось в дивном месте, в здании Капеллы, что у Певческого моста через Мойку, напротив Эрмитажа. К нему ворвались, избили, отняли 800 долларов, объявили, что теперь будут приходить за данью ежемесячно. В те времена еще мало кто обращался за помощью в милицию, но если коммерсант лично знал сотрудника, верил ему, то правильно считал – лучше я буду платить органам. Во-первых, дешевле, во-вторых, они по определению культурнее себя ведут.
К часу, когда та братва должна была зайти в Капеллу, опера устроили засаду. При появлении двух бойцов им никто никаких удостоверений не показывал. Их тут же начали лупить, а у них к тому же оказался с собой наган и ТТ. Пристегнув их наручниками к батарее, сотрудники начали делать вид, что собираются отрезать им уши. Гости взмолились и по приказу набрали телефон старшего. Им оказался Наиль Хаматов – лидер казанской группировки. Он приехал на своем новом джипе Nissan Patrol прямо на Певческий мост, где и состоялась передача пленных.
Но сначала с него взяли слово, что он вернет 800 долларов, еще 800 долларов отдаст за избиение коммерсанта, а следующие 800 долларов за беспокойство. Он кивнул, наган и пистолет ТТ демонстративно выкинули с моста, двух его подчиненных, избитых, но все же с ушами, передали – и вся недолга. А в это время рядом стояли экскурсионные автобусы «Икарусы», там сидели десятки иностранцев, а экскурсоводы им рассказывали, что на вершине Александровской колонны виден ангел с лицом Александра Первого.
Через пару дней Наиль отдал деньги, сообщив, что его братва так и не верит, что это были сотрудники уголовного розыска.
Коммерсант разнес слух среди своих знакомых об эффективной охране, к милиционерам потекли заказы. Наиля убили в 1991 году, чуть позже погибли и те два ухаря.
Наган и пистолет ТТ до сих пор лежат на дне Мойки, недалеко от музея-квартиры Пушкина, а убийца Наиля по прозвищу Мартин до сих пор живет во Всеволожском районе. Он держит автомойку и шиномонтаж.
Важно другое. Убийство Наиля можно считать первой или одной из первых гангстерских ликвидаций, когда исполнитель ждал цель возле автостоянки и справно исполнил свою работу. Это можно считать точкой, когда стартовал принцип самоистребления, ведь убийство Наиля было делом рук своих же товарищей.
Так что, не принижая исторического значения Девяткино, все же смертельный вирус в Петербург занесли «казанские». Последнее не снимает ответственности со всех остальных.