Некрасовский можно назвать и первой кузней золотых цепей Петербурга. Большинство женщин, проигрывая и увязнув по уши в азарт, ставили свои кольца, сережки. После дележа у каждого оставалась часть этой ювелирки. Она копилась – девать ее было некуда. Хоть обвешайся, но женские кольца с рубинами на здоровенные фаланги пальцев спортсменов не налезали даже с мылом.
Первыми применение бесчисленным кольцам, серьгам и браслетам, оставленным проигравшими, нашли Зинка и Клубника. В один из летних дней они появились на рынке в тяжеленных, с палец толщиной, золотых цепях. И все, кто был вокруг, разумеется, тут же им позавидовали и захотели носить нечто такое же. Ювелирные мастерские на улице Бармалеева и у Витебского вокзала на Серпуховской улице заработали на полных оборотах. В диалогах спортсменов стали часто звучать слова «бисмарк» и «якорка», обозначающие плетение. Позже Cartier. Однако главным, конечно, было не оно, а вес нового украшения. Стала ходить молва, что где-то видели парня с 300-граммовой корабельной цепью. Всего через полгода появляться на людях без цепи на шее будет уже неприлично, она станет тем же, что погоны на форме военного или узор на одежде эскимоса, только будет нести в себе куда более устрашающую информацию: братан или не братан.
Как выглядят «погоны» братвы
От золота к бриллиантам
Валерий БЫЗОВ, ювелир
Отец мой военный летчик, так что воспитывался я в ортодоксальной коммунистической среде, грезил родиной и небом. В 1987 году я уже стал наблюдать падение нравов, но поступил в военное училище на истребителя-бомбардировщика. Да, есть такая фронтовая авиация. Но на втором курсе у меня сложилось впечатление, что армия как бы уже не нужна, а завтра точно не будет нужна. Видели, как сокращаются часы налетов, из Афганистана приходили летчики – много чего рассказывали. Я уволился, вернулся в Питер, работал грузчиком на Апрашке и вдруг на Гостинке увидел объявление.
На огромном полотне было написано – НПО «Русские самоцветы». Дома жена, денег нет, пошел учиться на ювелира, а через год, когда научился хоть чему-то, ушел на Волынский переулок в мастерскую, рядом с ДЛТ. Вот тут жизнь и увидел. Это был 1991 год.
Лично мне братва ничего, кроме полезности, не приносила. Им всем нужны были цепи плетения «бисмарк». Старались заказывать по 100 граммов и выше. Потом пошли браслеты на руку, но чтобы широкие, массивные, того же веса и в том же стиле. Это сейчас все это пошло и безвкусно, а тогда еще как смотрелось. Лом брали у скупщиков с Сенной. Туда, как в блокаду, всё несли – от фамильных драгоценностей до гаек с рубинами, которые ясно, что с кого-то сняли. Но даже если бы на них была видна кровь – это никого бы не остановило.
Дело так пошло в гору, что в мастерскую набрали подмастерьев, чтобы успевать выполнять заказы. Они плели-плели и не успевали. А у входа сидели по очереди милиционеры хоть для какой-то охраны, так они сами втянулись. Это же наука примитивная, механическая. Я этот момент не забуду никогда – сидит милиционер и пружинку к пружинке подгоняет, что-то откусывает. Несмотря на свою витиеватость, цепи же делались просто. Еще бы паре движений милиционеров обучили, так они у себя в дежурной части могли бы сами все сплетать. Некоторые ювелиры килограммы перемолачивали на «бисмарк» и квартиры на этом себе покупали.
Потом пошли и кресты. Однажды пришел ко мне домой один клиент с двумя крепкими такими. Требует свои кресты, он их две штуки заказал. Я говорю, сделаю – отдам. Вели себя нахально, а у меня ребенок дома – три года. Сын открыл дверь на кухню, а один так ей хлопнул, что чуть руку не прищемил ребенку. Я его за руку схватил, он рычит, что может со мной по-другому поговорить. А у меня был телефон одного из братвы. Я позвонил ему, они встретились, что-то там порешали, и мне пришлось идти под «крышу» к тому, кому позвонил. В месяц я платил по 100 долларов. Они говорили, что они борцы, с Кумариным работают.
Вскоре началась мода на перстни с черным камнем. И еще немного – и в черный камень начали вставлять бриллиант. К 97-му году все наелись этими цепями и крестами. Ювелиры многие платили братве.
Был такой Женя Сорокин, он хороший гравер был, сложные вещи делал. Как-то стоял он с другими мастерами на улице возле мастерской, подъехала братва, его посадили в машину прямо в белом халатике, и больше его никто не увидел. Как НКВД – забрали человека – и нет человека.
Несмотря на то, что все поголовно вышли из комсомольско-атеистического задора, они не могли не уступить традиции – голая цепь смотрелась не по-русски. Значит, надо к ней приделать кресты. Их заказывали у тех же ювелиров, тех же масштабов. Если цепи еще были предсказуемого плетения, то тут начали изгаляться кто во что горазд. Одни паяли себе католического формата, внутри которого Христос страдал, выплавленный из платины. Другие оформляли с округлыми формами, а внутрь вкручивали те же рубины и сапфиры, вынутые из колец проигравших. Лидеры начали усыпать их бриллиантами. Некоторые носили по две цепи с двумя крестами, а на правой руке такой же могучий браслет.
Распятия были такой величины, что Христа назвали гимнастом.
Еще чуть-чуть, и на пальцах заискрились печатки с теми же бриллиантами. В общем, так сегодня выглядят звезды рэпа. Это было жутко безвкусно, но надо всегда смотреть на аксельбанты и эполеты глазами современника, а не сквозь современную витрину Дома ленинградской торговли.
Можно вспомнить, как в 1918-м матросы забегали в будуары богатых петербургских барышень и впервые натыкались на какие-то коробочки, шкатулочки, флакончики у зеркал. Они изумленно открывали их, лизали пудру, а потом обсыпались ею же. Даже красили губы. Никого не хочу обидеть – ни братву, ни верующих, ни тем более матросов, но доказательство происхождения человека от обезьяны на этих кадрах трудно не заметить.
Видео, из которого ясно, до каких размеров дошли нательные золотые кресты
До веры в Бога или исполнения веры в Бога оставалось недалеко. У Достоевского: «Если Бога нет, то какой же я после этого капитан». Мысль немного перекроили: «Если Бога нет, то какой же я бандит?»
Помните, те бугорки на их затылках, рожки? Прошедший этап. Начали отрастать хвосты. Они просто под спортивными костюмами были не видны.
Года за два перед тем, как братва принарядилась, и через год после того, как Бутусов заявил, что «Рэмбо из Тамбова страшней», лидер группы «Гражданская Оборона» Егор Летов произносит со сцены текст песни «Эй, брат Любер». Там качки мечтают, что станут центром России. Любера, так же как и воротчики, превратились в сеть качалок, так же разделились на спортсменов и хулиганов, как вскоре братва расколется на «малышевских» и «тамбовских». Так же были близкими милиции.
«Мы не любим загадывать загадок,
От этих загадок один беспорядок,
И если кто-то одет не по форме —
Бей его по роже – и всё будет в норме».
Альбом назывался «Тоталитаризм». В стране уже заканчивался авторитаризм, а могучая уличная культура в лице крестного отца русского панк-рока предвещала будущее точнее, чем шифротелеграммы КГБ в ЦК КПСС.
Спортсмену всегда милее был спортивный костюм. Со временем шерстяная синяя олимпийка уступила модным костюмам на молнии с расклешенными штанами. Чемпионам выдавали импортные, чуть ли не «Найк», остальные мечтали. Те, кто мог, покупали с рук втридорога. Так спортивные костюмы стали признаком достатка. В таком виде можно было прийти хоть в Большой драматический театр к Товстоногову. Просто туда мало кто стремился.
Я помню лишь два случая, когда спортсменов заводили культпоходом. Однажды в Мариинку на балет – естественно, «Лебединое озеро», однажды в БДТ на «Историю лошади» по повести Толстого. В первом случае ребят поразило, что балерины, оказывается, топают, когда приземляются на пуанты – это было примитивно слышно. Думали же, что порхают. Во втором – народный артист Лебедев, играя «Холстомера», фактически им объяснил, что век лошади похож на век профессионального спортсмена. Он короток, а потом на колбасу.
Как уж так вышло, вряд ли кто-нибудь разгадает, а будто в пику поговорке «Кто носит фирму „Адидас“, тот завтра Родину продаст», на Невском и вообще в приличных местах стали безусловно стильными спортивные костюмы фирмы Сержио Таччини. Скорее всего, поляки завезли партию, вот и полетело. Как потом малиновые пиджаки.
На спортивные костюмы наделась куртка. Кожаная, какая у кого была. У одних – самый свежий фасон, только что доставленный из ФРГ – кожа мягкая, нежная, не хрустящая. У других – чуть ли не сшитая из старых боксерских перчаток.
Тогда никто еще не сравнил этот стиль с кожанками ЧК. Они же тоже не сами пошили символ борьбы с контрреволюцией, а взяли все со складов еще царских бронедивизионов. Кстати, те кожанки тоже поставляли из-за границы.
Все это брали с рук, из каких-то кооперативных бутиков. Вид у всех был принципиально похожим, но, если поставить в одну шеренгу – кто в чем. Все изменилось, когда в Ленинграде начали открываться по гостиницам валютные магазины «Балтийская Звезда». А особенно когда на углу Кировского, ныне Каменноостровского, проспекта и улицы Попова открылся просторный магазин «Райфл». На современный взгляд, выбор там был невелик. Но тогда – три вида джинсов, два вида курток и пара видов футболок считались изобилием изобильным.
Возле витрин этой модности постоянно стояли тонированные восьмерки и девятки. Братва покупала джинсы, футболку цвета хаки, джинсовую куртку с искусственным меховым воротничком. Сверху у всех был бритый затылок, на шее цепь по статусу, а на пятках кроссовки. Все. Это стало формой. Никаких погон и дополнительных знаков отличий не надо. Никакого эстетического плюрализма. Так родился канон.
Петербург, 90-е, следующий
Чрезвычайно важен и вот еще какой фактор. Назовем его коллективным образом жизни. Это когда каждый член общины под названием «Братва» жил с оглядкой на другого ему подобного, и очень важно было быть предельно схожим с себе подобным, особенно для того, чтобы не смешиваться с посторонними другими. Этот стереотип поведения не нов. Другое дело, в нашем случае он превращается в демонстративные, агрессивные свойства. Как скала.
Допустим, вы стоите на улице и видите, как нервно паркуется вусмерть тонированная черная «девятка», откуда вылезают двое-трое молодых и крепких. Они все в «Райфл». Их так же трудно отличить друг от друга, как молодых моделей, чередом вышагивающих по подиуму. Водитель не ставит машину на сигнализацию, не закрывает ее ключом. Они подходят к ларьку или заходят куда-то, где есть витрины. Вы прекрасно понимаете, что это братва. Как вы сегодня прекрасно понимаете, что вот та раскрашенная машина с мигалкой – это наряд ГИБДД. И то и другое – конкретная власть здесь и сейчас. Патруль обыкновенный, и вмешиваться в их работу не стоит.
Более внимательный обратил бы внимание на отсутствие у таких наглухо тонированных задних госномеров. Можно, конечно, предположить, что это для сокрытия. Чтобы в случае чего, погнавшиеся менты не распознали, кто что натворил. Но это не так. Снимали задние номера для форса бандитского.
Силу уже набирали красивые номера, на которых по прошествии 30 лет еще зарабатывают все, кто может зарабатывать, но спортсмены не стремились приобрести три топорика «777» или какую-нибудь комбинацию из букв. Они просто снимали задний номер. Сами придумали этот концепт, и он был внушительней в разы всех остальных тюнингов и изысков. И мало кто им делал замечания на дорогах. Цены росли, зарплаты милиционеров становились смешными, власть их убегала из-под ног, а риски возрастали. Им оставалось два варианта – либо отворачиваться, либо брать. А чаще на все это смотрели так, как сейчас ГИБДД смотрит на номера Смольного «НВВ». Что в переводе означает – «наш Владимир Владимирович».
Особым шармом являлись литеры на оставшемся переднем номере. Уже появились «ТА» – Тамбовская область, «ТБ» – Татария. Как-то я заметил непонятные «ТК», поинтересовался, чьих будут? Оказались из Талды-Кургана. На вопрос, а это уже было после раскола движения в Девяткино, к кому примыкают, ответили, что еще не определились.
В репортажном ключе это выглядело естественно: пересечение Невского и Садовой, гаишник останавливает такую боевую машину пехоты. Черное водительское окно немного опускается, а оттуда вместе со звоном какой-нибудь мелодии или голоса Жанны Агузаровой высовывается фраза: «Привет, командир. Тебе чего-нибудь из денег?»
Ответ соответствовал атмосфере: «О, привет! Два раза на красный – поосторожней бы».