История свободы слова – это также история средств коммуникации. Как в настоящем, так и в прошлом идеи о свободе выражения мнений всегда подпитывались революциями в сфере коммуникаций. Аргументы Мильтона в пользу свободы печати были результатом именно такого процесса – из-за крушения цензуры в Англии в 1640–1650-х гг. в свет вышло больше произведений, чем за весь предыдущий век с момента изобретения книгопечатания. После 1700 г. окончательный отказ от разрешительной системы вызвал еще более сильный и продолжительный взрывной рост количества типографий, книг и брошюр, появление новых форм распространения (кружки по обмену книгами, книжные клубы, национальная почтовая сеть) и новых жанров массовой коммуникации, особенно газет. Эта трансформация объясняет, почему именно в англоязычном мире свобода печати впервые стала столь острым и дискуссионным вопросом.
Кроме того, эта революция способствовала изменению отношения англичан к слову вообще. Как мы видели в начале книги, с момента возникновения письменной истории до XVII в. устное общение считалось основным видом коммуникации: за дурные высказывания любого рода регулярно преследовали и карали.
В XVIII в. ситуация изменилась. Распространение и важность печатного слова, по-видимому, заметно повлияли на восприятие людьми силы устных высказываний. Конечно, к этому времени сама печать существовала уже несколько столетий. Но стоит помнить, что великая коммуникационная революция наших дней, которая с головокружительной быстротой преобразила мир за последние десятилетия, также началась задолго до того, как компьютеры начали использоваться специалистами в разных областях. Так и в XVIII в. решающим стало не изобретение новой технологии, а применение уже существующей, но в гораздо большем масштабе, чем когда-либо прежде. Это и привело к беспрецедентному изменению представлений англоговорящих людей об относительной силе устного и печатного слова.
В результате по всей Англии и ее американским колониям люди перестали подавать иски друг против друга из-за устных оскорблений. Со времен Средневековья такие разбирательства были чрезвычайно распространены, а уже в начале XVIII в. они практически исчезли. То же самое произошло и с наказанием за дерзкие высказывания: столетиями дворяне преследовали нижестоящих за так называемое scandalum magnatum – злословие в адрес знати. В XVI–XVII вв. такие процессы были частыми и успешными. Однако в XVIII в. они практически сошли на нет. Резко сократилось и количество судебных преследований за подстрекательство, которые до 1700 г. были очень распространенным явлением. Даже во время революционной паники 1790-х гг. реальных наказаний за устную клевету на власть было ничтожно мало по сравнению с прошлыми эпохами. Вместо того чтобы рассматривать такие высказывания как опасные, способные подорвать репутацию и государственный порядок, англичане стали воспринимать их как нечто относительно безобидное.
Причиной тому было не только возрастающее значение печати, но и новые представления о самой природе живого слова. Наблюдатели XVIII в. уже не рассматривали устные высказывания как угрозу межличностным отношениям, а видели в них одно из удовольствий, связанных с общением. Такое отношение соответствовало многим новым, просвещенным убеждениям, например о том, что Бог, по сути, милостив, что человек по природе склонен к добру, а изящное общение между полами служит признаком цивилизованности. Этому способствовало также новое физиологическое, материалистическое понимание человеческого тела и того, что порождает язык – не сердце или душа, а голосовые связки.
До 1700 г. англоязычные моралисты посвящали сотни страниц своих трактатов рассуждениям об управлении языком, этой самой непокорной частью тела. Однако в XVIII в. этот популярный жанр фактически исчез, уступив место увлечению искусством светской беседы – доброжелательного, дружеского разговора. Трактат «Об управлении языком», последнее сочинение на эту тему, опубликованное на английском, вышел в 1726 г. Как и его предшественники XVI и XVII вв., автор, Джозеф Батлер, был серьезным богословом, известным писателем и авторитетным специалистом по этике. Но его взгляды были, по сути, противоположны подходу предшественников: он считал, что люди от природы добры и язык дан им Богом для «наслаждения». У него отсутствовали упоминания о порочности человеческой природы, о греховности языка и о трудности его сдерживания. Когда апостол Иаков говорил об «обуздании языка», уверял читателей Батлер, он имел в виду не скверные слова, а лишь склонность к излишней болтливости. Батлера заботили не грех и его избежание, а правила вежливого общения.
Также примерно с 1700 г. речь все чаще начинают отличать от прочих видов действий. Даже на процессах о клевете оскорбительным словам стали придавать меньше значения, чем другим обидным поступкам. Судьи, законники и даже свидетели все чаще сомневались в том, что одни только слова способны причинить реальный вред. Как утверждали Тренчард и Гордон в 1721 г., «лживое высказывание» неизменно причиняет обществу и миру гораздо меньше вреда, чем «злое дело».
Это различие способствовало формированию нового представления о том, что написанное слово весомее, чем сказанное. Раньше такого не было – традиционное восприятие силы высказывания складывалось в мире, где господствовала устная коммуникация. Примерно до 1600 г. даже юристы не проводили различия между устной клеветой и письменным пасквилем. В 1644 г. в «Ареопагитике» Мильтона все еще подразумевалось, что устное распространение идей «от дома к дому» более опасно, чем их публикация. Лишь в последующие десятилетия это предположение стало постепенно пересматриваться. К концу XVII в. английские юристы начали утверждать, что существует принципиальная разница между оскорбительными словами и письменными материалами, поскольку последние являются публичными, а первые – это частный проступок.
Ту же эволюцию можно проследить и в языке законодательства. Средневековые и ранние современные законы почти не различали устное и письменное слово. Например, английский закон 1275 г. против подстрекательства к мятежу считал преступлением просто «высказывание или публикацию какой-либо ложной новости». Глостерский статут (1378) против клеветы, «ложных новостей» и тому подобного запрещал кому бы то ни было высказывать любую неправду. В этих законах вообще не упоминалось о письменном выражении мнения. Аналогичные законы конца XVI в. в первую очередь относились к устным высказываниям и лишь во вторую очередь – к чему-либо написанному или напечатанному. В XVII в. письменное и устное выражение мнения стало рассматриваться как равноценное. Так, в некоторых указах Якова I говорилось только о «пере или речи» без упоминания печати, тогда как законы о государственной измене 1640-х и 1650-х гг. в равной степени распространялись на «открытое заявление», проповедь, письмо и печать. Еще в 1686 г. королевский манифест в Шотландии подтверждал древний запрет на нелояльные публичные и частные высказывания без упоминания письменных или печатных материалов.
Показательно то, что это шотландский манифест, а не английский. В местах, где печать была менее распространена, контроль за устными высказываниями сохранял первостепенное значение, как мы уже видели. Во время Войны за независимость США большинство мятежных штатов приняли законы, криминализировавшие лоялистские высказывания – как устные, так и письменные. В 1792 г. штат Виргиния принял закон против «ложных новостей» по образцу старых английских статутов. Это была попытка пресечь устное распространение сведений о восстании рабов и свободных чернокожих, недавно вспыхнувшем в расположенной неподалеку французской колонии Сен-Доминго.
Законы европейских государств XVIII в. также иногда напоминают о мире, в котором печать оставалась второстепенным и строго контролируемым средством информации, а упор по-прежнему делался на контроль устных высказываний и рукописных материалов. Например, в России начала XVIII в. несанкционированное обсуждение личности или политики царя могло караться смертью, а в 1718 г. Петр I сделал преступлением написание чего бы то ни было «за закрытыми дверями». В середине XVIII в. в Швеции запрещалось обсуждать щекотливые темы даже в частных рукописных текстах. Вот почему шведский закон 1766 г. говорил о «свободе письменного изложения мнений и печати», о праве писать наряду с правом печатать: оба эти права раньше были ограничены, и оба важны. Печать по-прежнему находилась далеко не в центре общественной жизни. Во Франции контроль над устными высказываниями сохранялся еще дольше. Целый ряд законов старого режима и революционной Франции преследовал устные высказывания. В 1790-е гг., как мы видели в главе 7, тысячи мужчин и женщин были заключены в тюрьму и казнены за «подстрекательские» слова.
В Англии, напротив, законы XVIII в. рассматривали написанное и напечатанное слово как нечто более серьезное, чем сказанное. Даже публичная проповедь со временем стала считаться абсолютно отличной от печатной продукции. Уже в 1710 г. это проявилось на судебном процессе над Генри Сачевереллом, пламенным сторонником тори, грозой религиозной терпимости, позднее якобитом, самым скандально мятежным проповедником своей эпохи. Проблемы ему доставили не столько публичные проповеди, сколько их публикация и распространение: если в устной форме их слышали лишь несколько сотен мужчин и женщин, то в печатном виде они доходили до четверти миллиона человек. К концу века это различие только усилилось. За исключением редких преследований за подстрекательские высказывания, внимание правоохранительных органов переключилось на письменные и опубликованные документы. После 1800 г. в Англии почти никого уже не привлекали к суду за сказанные слова, даже если кто-то восхвалял Наполеона, поносил короля или желал «снести голову принцу-регенту».
Язык самих законов отражал это изменение. В Соединенных Штатах закон о подстрекательстве 1798 г. тоже криминализировал «написание, произнесение или публикацию любых лживых, скандальных и злонамеренных сочинений против правительства». До 1700 г. термины «произнесение» и «публикация» часто относились к устным высказываниям. Но теперь, несмотря на то что кое-кто еще подвергался преследованию за слова, в самом законе упоминались только письменные или печатные тексты. В целом «слова сказанные просто исчезают, – пояснил один из авторитетных юристов в 1801 г., – а написанные… могут нанести долговременный ущерб». В Великобритании в манифесте 1792 г. против подстрекательства к мятежу устные высказывания вообще игнорировались, а речь шла только о «сочинениях… напечатанных, изданных и активно распространяемых». Закон о государственной измене и подстрекательстве 1795 г. формально охватывал «написание, печать, проповедь или иное выступление», но более тяжким считалось преступление, совершенное лишь путем «написания или печати». В поздних актах о государственной измене и подстрекательстве, принятых в 1817 и 1819 гг., об устных высказываниях вообще не упоминалось.
Это было эпохальное изменение. Раньше считалось само собой разумеющимся, что произнесение подстрекательских слов является нарушением порядка и спокойствия. Однако с начала XVIII в. сила устного слова все больше обесценивалась по сравнению с другими видами коммуникации – будь то рукопись, печать, газетная публикация, фильм, радиовещание или интернет. Уже во времена викторианства стало правилом, что устные высказывания заслуживают порицания только в том случае, если они влекут за собой определенное действие – фактическое нарушение порядка. Само по себе высказывание, казалось, уже не способно серьезно нарушить что-либо.
Безусловно, эта общая тенденция сопровождается множеством оговорок. На протяжении всего XVIII в. и впоследствии устное слово оставалось влиятельным, потенциально опасным и подлежащим ограничению в самых разных обстоятельствах, даже при избытке печатных изданий. С 1737 г. вплоть до 1968 г. тексты всех пьес, публично исполняемых в Великобритании, должны были предварительно утверждаться государственным цензором: публичные высказывания со сцены считались особенно действенными. В 1694 и 1746 гг. в Англии также были приняты новые законы против богохульной брани. Кроме того, помимо официальных юридических и государственных ограничений, на формирование стиля устного общения людей сильно влияют общепринятые нормы поведения.
Как бы то ни было, в итоге сложилось принципиально новое, отличное от прежнего отношение к слову – признание того, что письменное изложение взглядов, а особенно печать, является более мощным средством выражения мнения, чем устное высказывание. Такой взгляд не обесценивал слово по сравнению с другими поступками, а скорее подчеркивал, что разные средства коммуникации имеют разный масштаб, охват и силу воздействия и что нормы обращения с высказыванием должны это учитывать. Это важный вывод. В отличие от этого, более позднее представление о том, что все высказывания, независимо от их формы, можно воспринимать как, по сути, безвредные по сравнению с действиями, является куда более грубым и явно сомнительным.
Какой бы ни была интеллектуальная генеалогия этих идей, только в XIX в. англоязычные народы стали в массе своей считать, что «если палки и камни могут сломать кости, то слова не причиняют вреда». Впервые эта поговорка была зафиксирована в 1862 г. Сегодня именно такое отношение воспринимается как норма. В современном представлении слова, особенно сказанные, отличаются от физических действий и несравненно менее сильны. Но это прямо противоположно традиционному, старому мнению о том, что «словом можно и кости переломать».