Современные западные теории свободы слова и печати, особенно в Соединенных Штатах, в основном сосредоточены на ограничении власти государства над выражением мнений. Отчасти это объясняется тем, что они возникли как реакция именно на такое вмешательство. Со временем, особенно в англоязычном мире после 1800 г., само представление о свободе как о безусловном благе, а о цензуре – как о зле приобрело внутреннюю логику и силу. Стоит только принять отрицательное определение свободы, которое так убедительно предлагал Джон Стюарт Милль (свобода – это когда государство и общество предоставляют людям возможность действовать по своему усмотрению), как борьба с ограничениями выражения мнений становится не просто полезной, а морально добродетельной – знаком цивилизационного прогресса.

Однако, как мы видели, риторика свободы слова приобрела характер противодействия вмешательству государства и по более приземленным причинам. Самые громкие требования свободы печати часто исходили от продажных журналистов, жаждущих внимания издателей, получающих выгоду владельцев СМИ, амбициозных адвокатов и корыстных корпораций – иными словами, от тех, кто использует риторику прав и свобод в своих интересах под видом заботы об общественном благе.

По этим причинам разговор о марксистских идеалах свободы слова может показаться странным. Действительно, о какой свободе слова идет речь в условиях авторитаризма? Что поражает в таких странах, как Советский Союз и современный Китай, так это государственная цензура, аналог оруэлловского Большого Брата. На Западе эти культуры принято считать лишенными свободы выражения мнений – антиутопиями, подтверждающими наши страхи перед опасностями государственного контроля и навязывания интеллектуального единообразия.

Однако в основополагающих документах таких стран также провозглашается ценность свободы слова. И свобода слова, и свобода печати гарантировались гражданам Советского Союза, Кубы, Китая, Северной Кореи и всех других когда-либо существовавших коммунистических государств. Отчасти, разумеется, это лишь риторические жесты, которые (как и столь же повсеместная конституционная гарантия свободы вероисповедания) должны были в определенной степени защищать от внешней критики. И это само по себе показательно – вот уже более века свобода печати и слова является настолько влиятельным мировым идеалом, что каждому государству приходится публично ее провозглашать. Но этим дело не ограничивается.

Формулировки законов и конституций там показывают, что эти общества определяют свободу печати и слова существенно иначе, чем западные страны. Коммунистический подход к свободе слова имеет собственную долгую историю, тесно переплетенную с историей либеральной демократии. Сам Маркс был опытным журналистом, как и Ленин. Как пропагандисты и издатели, социалисты и коммунисты с XIX в. считались едва ли не самыми активными критиками западных либеральных теорий свободы печати. Изучение их работ помогает понять, как и почему они пришли к собственным концепциям и практикам, а также увидеть наиболее серьезные слепые зоны в нашем мировоззрении.

Антикапиталистическое движение также оказало прямое влияние на западные принципы свободы слова. Вот уже более века оно заметно способствует эволюции американского права, связанного с Первой поправкой. Чтобы понять, как это произошло, нужно проследить, каким образом после 1700 г. речь, которая ранее была главным средством коммуникации, постепенно стала восприниматься как менее действенный инструмент по сравнению с печатью – а это, в свою очередь, привело к далекоидущим последствиям для отношения к прессе.

К началу XIX в. для проницательных наблюдателей по всему западному миру стали совершенно очевидны две вещи. Во-первых, что взрывное распространение печати и ослабление ее регулирования породили беспрецедентный новый медиаландшафт. Во-вторых, что на самом деле это был совершенно нечестный, меркантильный рынок, на котором не только государственная власть, а прежде всего частный капитал и капиталистические предрассудки определяют, чьи голоса будут услышаны, а чьи – нет. Эти две проблемы, столь острые в нашу эпоху коммуникационных революций и миллиардеров, владеющих медиаплатформами, и часто кажущиеся нам чем-то небывалым, на самом деле вовсе не новы.