Взлет и падение Hicky’s Bengal Gazette стали событием международного масштаба. С начала и до конца газета являлась частью глобальной сети британской, европейской и американской прессы. Когда Хики был подмастерьем печатника в Лондоне, его наставник, Уильям Фейден, в 1760 г. начал выпускать успешную ежедневную газету Public Ledger или Daily Register of Commerce and Intelligence. Собственное предприятие Хики строил по образцу этой газеты и других британских и американских примеров. Особенно его вдохновил успех газет в Вест-Индии, на который он обратил внимание при посещении этих мест на кораблях, перевозящих рабов из Африки. Будучи издателем в Калькутте, Хики тоже публиковал объявления о торговле рабами и выступал в качестве посредника при их продаже и поимке. Девиз его Bengal Gazette («Открыта для всех партий, но не находится под влиянием ни одной») был скопирован со слогана фейденовской Public Ledger. Bengal Gazette в определенной мере полагалась на перепечатку статей из зарубежной прессы и в скором времени стала частью всемирных каналов циркуляции печатных новостей – ее сообщения цитировались и перепечатывались не только в британской, но и во французской, немецкой и североамериканской прессе.
Этот международный контекст объясняет, как Хики смог так быстро превратить свою газету в полноценный рупор политической оппозиции и идеологии свободы слова. К 1780 г. действия Ост-Индской компании в Бенгалии, а также очевидная коррупция и корысть ее служащих стали горячей политической темой как в Британии, так и среди местных поселенцев. Когда закрывали Hicky’s Bengal Gazette, палата общин собиралась проголосовать за отзыв Гастингса и его давнего друга и клиента сэра Элайджи Импи, судьи, председательствовавшего на процессах над Хики, для предъявления обвинений в коррупции. Как только Хики открыл страницы своей газеты для политической критики, на него обрушился поток анонимных жалоб. Злейший соперник Гастингса в Законодательном совете Бенгалии Филип Фрэнсис, блестящий полемист и опытный манипулятор общественным мнением, был одним из тех, кто одобрял новую политическую позицию Хики и стремился использовать ее в своих интересах, даже после того как вернулся в Англию в 1781 г., чтобы лоббировать импичмент Гастингса и Импи. Риторика коррупции, тирании и свободы, которую приняли на вооружение Хики и его союзники, была не местной и не новой, а международной и хорошо известной. Они сравнивали себя с английскими радикалами, ирландскими патриотами и американскими колонистами, используя тему прав и несправедливости, которая к 1780 г. была актуальной для всей раздираемой войной англоязычной империи – от Британии до Северной Америки, Карибского бассейна и Индии.
Многочисленные призывы и примеры свободы печати, внезапно появившиеся в Hicky’s Bengal Gazette после ноября 1780 г., были частью этого знакомого дискурса. По аналогии с бесчисленными другими радикалами Хики представлял себя и своих сторонников как «Катона». Он цитировал знаменитое дело о клевете против лондонского печатника Генри Сэмпсона Вудфолла, которого в 1770 г. оправдали, несмотря на публикацию в своей газете впечатляющей серии анонимных статей (подписанных «Юниус») с резкой критикой тогдашнего кабинета министров. Хики апеллировал также к примеру Джона Уилкса, великого поборника английской политической свободы и свободы печати, утверждая, что его собственное дело было, по сути, таким же.
Филип Фрэнсис был мастером подобной риторики. Десятилетием ранее, в начале своей политической карьеры в Британии, именно он, скорее всего, и стоял за письмами Юниуса и защитой Уилкса в лондонской прессе. Хики, начавший жаловаться на притеснения в Калькутте в ноябре 1780 г., получил анонимное письмо (вполне возможно, от самого Фрэнсиса), где его сравнивали с двумя прежними защитниками свободы. Письмо подтверждало самовосприятие Хики, который видел себя противостоящим тирании храбрым мучеником, и призывало его, во имя свободы печати, продолжать нападки на Гастингса и Ост-Индскую компанию:
Дело мистера Хики полностью аналогично делу мистера Уилкса. И тот и другой отстаивают свободу печати. Юниус справедливо отмечает, что в случае притеснения мистера Уилкса королевское негодование «скорее осветило, нежели уничтожило объект преследования».
Автор этих строк надеется, что нынешние события подтвердят эту мысль Юниуса в деле мистера Хики, который, смею надеяться, не посрамит имя англичанина и не откажется от своего права по рождению, покорно подчинившись произволу и незаконному угнетению.
В борьбе с такой полемикой оппоненты Хики использовали не только свою юридическую и политическую власть, но и собственные альтернативные аргументы в отношении свободы печати. С одной стороны, они объявляли его выпады простой распущенностью. Он выпускает «еженедельную газету, содержащую самые грубые оскорбления» и «самые подстрекательские пасквили», объяснял судья Импи своим друзьям в Англии. С другой стороны, они презирали самопровозглашенного поборника свободы печати как эдакого лицемерного задиру. В ответ на нападки Хики на своих обвинителей, судей и присяжных Импи провозгласил с судейской скамьи: «Эта хваленая свобода печати – порождение настоящего рабства. Мистер Хики угрожает тем, кто его преследует по закону!» «Свобода печати часто превращается в разрушительный механизм общественного угнетения и частной несправедливости», – соглашалась India Gazette. Само по себе использование этой фразы, настаивали критики Хики, не является доказательством справедливости дела.
Такие аргументы к 1782 г. были хорошо знакомы англоязычным потребителям печатной продукции по всему миру – как в Бенгалии, так и в Северной Америке, Вест-Индии и самой Британии. Но в полемике вокруг Hicky’s Bengal Gazette проглядывалось нечто новое: предчувствие опасности колониальной свободы слова. «Я удивляюсь вашему терпению, когда вы позволяете такому негодяю, как Хики, печатать горы оскорблений каждую субботу», – писал Гастингсу весной 1781 г. один из старших армейских офицеров, после того как сам в течение нескольких недель подвергался публичным насмешкам из-за своей манеры руководства, жадности и связи с индийскими женщинами. «Такая вещь, как эта газета, в таком месте, как это, недопустима». В таком месте, как это, – то есть там, где несколько тысяч европейцев правили миллионами потенциально враждебных туземцев.
На этом основании местные власти всех трех британских территорий в Индии (Бенгалии, Бомбее и Мадрасе), как и в других беспокойных британских владениях с малочисленными поселенцами, таких как Южная Африка и Австралия, отвергали призывы к свободе печати как неуместные в колониальных условиях и регулировали деятельность печатников и газет гораздо строже, чем в самой Британии. В 1790-х гг., в разгар войны и паники по поводу глобального распространения идей Французской революции, в Индии была официально введена цензура газет, включая полный запрет на обсуждение «действий правительства или любого из его чиновников», а также всего, что «может повлиять на авторитет британской власти в туземных государствах». Колониальные территории всегда были особыми пространствами, где применялись иные стандарты.
В эти первые десятилетия печать в Индии почти полностью находилась в руках европейцев и использовалась в основном для миссионерской и коммерческой деятельности, публикации правительственных документов и распространения информации среди поселенцев. Периодическое появление в английских газетах объявлений на бенгальском, персидском и гуджарати говорит о том, что среди читателей были представители индийской элиты. Типографии Ост-Индской компании также регулярно выпускали тексты на этих языках – до 1835 г. персидский оставался официальным административным языком в Британской Индии. В типографиях также трудилось немало индийцев. При этом все 30 с лишним периодических изданий, выходивших в Индии с 1780 по 1817 г., принадлежали белым мужчинам, редактировались ими и печатались на английском языке. Поэтому и споры о свободе печати, в которые периодически ввязывались эти газеты, касались только прав британских поселенцев и их отношений с Ост-Индской компанией и не затрагивали свобод коренных индийцев. Тем не менее, как показали дебаты в палате общин в Лондоне в марте 1811 г., характер свободы печати в Индии уже в значительной степени определялся опасениями по поводу влияния на коренное население.
Все выступавшие в парламенте той весной соглашались с тем, что британское правление в Индии было тираническим. Ряд парламентариев осуждали это и обрушивались с упреками на Ост-Индскую компанию. Впрочем, большинство винило самих индийцев – совершенно не готовый к свободе отсталый народ, которым можно управлять только диктаторски. А раз так, то было опасно предоставлять ему доступ к печати. Как выразился один член парламента:
Деспотизм был установлен там не Англией, а существовал на протяжении многих веков. Свобода печати может привести к самым фатальным последствиям, а при нынешнем положении вещей расшатает все устои индийского общества.
В одной только Калькутте, уверял своих коллег сэр Джон Анструтер, «насчитывается не менее 100 000 туземцев, способных читать по-английски» (в действительности их было, скорее всего, несколько сотен). Обсуждение в печати недостатков и несправедливости британского правления наверняка подтолкнет их к нападению на англичан, поскольку «покажет, насколько легко при умелом объединении туземцев истребить все европейское население Бенгалии». Недавнее кровавое восстание рабов, свергнувших власть белых на Гаити, было спровоцировано попыткой расширить свободу печати, утверждал член парламента от Оксфорда. То же самое может произойти в Индии. «Есть ли что-либо опаснее, чем распространение мнений всякого рода по Индостану?» – спрашивал Генри Дандас, влиятельный защитник Ост-Индской компании. Там нельзя печатать ничего, что может «спровоцировать раздражение и враждебность» или мятеж. «Свобода печати ограничивается не из-за прихоти правительства, – заключил сам премьер-министр, – а из-за нравов туземцев. Они находятся в таком состоянии, что это пойдет им во вред, хотя, будь они менее невежественны, можно было бы рассчитывать на значительную пользу».
Вскоре проблема доступа туземцев к печати стала настолько серьезной, что возможность просто отмахнуться от нее исчезла. В 1813 г. власть Ост-Индской компании в Индии была значительно ограничена парламентским актом, который вменял стране в обязанность «способствовать интересам и счастью местных жителей… [и] распространению среди них полезных знаний, а также религиозному и нравственному совершенствованию». Губернатор лорд Гастингс (не родственник Уоррена Гастингса) убеждал служащих в том, что теперь их «богоподобная миссия состоит в повышении интеллектуального уровня невежественных туземцев и разъяснении прав человека». Поощрение свободы дискуссий и публикации поможет им интеллектуально подняться до британских стандартов. В 1818 г. он отменил цензуру в Бенгалии – после окончательной победы Британии в длительных глобальных войнах с французами и в сражении с Маратхской империей, последней сопротивлявшейся туземной державой.
В том же году были основаны первые газеты на бенгальском языке, и на британских территориях начали множиться типографии, принадлежавшие индийцам. В первые десятилетия британского правления индийцы сохраняли собственные давно сложившиеся системы устной и рукописной коммуникации, обучения и политических дебатов. Даже не зная английского языка, они были на удивление хорошо осведомлены о последних событиях в европейской политике, как заметил недавно прибывший поселенец в 1824 г., что «подразумевает наличие иных средств коммуникации, помимо тех, которые предоставляем мы и о которых я пока смог получить очень мало информации». Вскоре индийцы стали также пользоваться преимуществами печати – часто для критики британской гегемонии. Большое количество книг, памфлетов и газет стало производиться на месте. К 1820-м гг. Калькутта превратилась в процветающий центр печати как на индийских языках, так и на английском. К концу десятилетия ее газеты были более многочисленными и распространенными, чем в любом другом городе Британской империи, за исключением Лондона. В дополнение к изданиям на бенгальском, персидском, урду и хинди, индийцам теперь принадлежал ряд англоязычных газет. В городском Индуистском колледже, основанном в 1817 г., преподавание велось на английском языке по западной программе, включающей изучение «Прав человека» Пейна и «Истории Индии» Милля. В 1828 г. лучший ученик колледжа Касипрасад Гхош, ставший впоследствии известным англоязычным поэтом, написал критическую статью о Милле, которую опубликовали в Calcutta Gazette, а затем в The Asiatic Journal, ведущем лондонском периодическом издании по индийской тематике.
В следующем десятилетии губернатор Бомбея лаконично подвел итог британских политических расчетов относительно доступа индийцев к печати. На его территории коренные индийцы уже с 1810-х гг. выступали за свободу печати. «Мы здесь, в Индии, находимся в весьма необычном положении, – отметил он, – как небольшая группа чужаков… [которые] установили деспотическое правление в огромной стране»:
Это господство поддерживается только оружием или убеждением. Индийские туземцы должны подчиняться в результате либо осознания нашей силы, либо убеждения в том, что мы более мудры, более справедливы, гуманны и заинтересованы в улучшении их положения, чем любые другие правители, которых они могли бы иметь.
Очевидно, что последнее было единственным реалистичным вариантом. Но это поднимало еще более сложный вопрос: до каких именно пределов должны простираться права индийцев на свободу слова и печати?