Нетрудно понять, почему на протяжении многих поколений политики американских штатов предпочитали определять свободу слова в сбалансированном, а не абсолютистском духе. В конце концов, с 1780-х гг. их заботы были ближе к заботам Национального собрания Франции, а не создателей Билля о правах США. Законодатели штатов тоже были в основном сосредоточены на круге собственных свобод, как правителей и граждан своей местности, а не на защите от правительственной тирании. Это одна из причин, по которым пример Франции привлек законодателей Пенсильвании в 1789 г. и получил впоследствии широкое распространение.

Это также объяснялось тем, что сбалансированный подход позволял избежать обоих очевидных слепых пятен Первой поправки. Вместо того чтобы гарантировать гражданам свободу выражения мнений только в отношении правительства, конституции штатов имеют более широкий смысл, то есть они могут применяться даже в публичных пространствах, которые формально являются частной собственностью. Потом, в отличие от ценностно-нейтральных, либертарианских формулировок Первой поправки, они указывают на важность истины, предписывают, что публикации должны оцениваться по их мотивам и целям, и прямо предостерегают от злоупотребления свободой слова. Вплоть до конца XX в. такая точка зрения служила основой для американской судебной практики, которая уделяла больше внимания вопросам вреда, истины и коллективного ущерба, чем впоследствии, когда Верховный суд стал все более расширительно трактовать Первую поправку. Так или иначе, характер трактовки конституционных прав оказывает влияние на судебную практику в сфере свободы.

Во что это может вылиться, заранее сказать невозможно – все зависит от того, какой смысл вкладывают в конституционные слова те, кто наделен властью. Большинство отцов-основателей Америки это понимали. Как презрительно заметил Гамильтон в 1788 г., заявление о недопустимости ограничения свободы печати «равносильно утверждению, что правительство должно быть свободным, что налоги не должны быть чрезмерными и т. п.», подобное объявление само по себе – всего лишь пустой лозунг. Юридически свобода слова никогда не распространялась на рабов, на свободных чернокожих мужчин и женщин, а во многих штатах до Гражданской войны – и на белых людей, выступавших против господства белой расы. Конституция Луизианы 1812 г. поддерживала свободу печати и право граждан на свободу слова «по любому вопросу», исключая лишь «злоупотребление этой свободой». Законы штата разъясняли, что это означало. Обучение раба чтению или письму было преступлением. Далее, свободным цветным не разрешалось оскорблять или бить белых людей и считать себя равными белым; им предписывалось уступать белым во всем и отвечать не иначе как с уважением под страхом тюремного заключения. А любому человеку, осмелившемуся написать, опубликовать, прочитать или даже просто приватно высказаться о «чем-либо, способном вызвать недовольство свободного цветного населения штата или неповиновение рабов», грозила тюрьма или казнь.

Однако в конечном счете конституционные формулы имеют значение не только как основа закона, но и как формирующие факторы общественных установок. Биллям о правах всегда грозит несоблюдение, писал Мэдисон Джефферсону также в 1788 г., но их главная ценность заключается в том, что «политические истины, провозглашенные таким образом, приобретают с течением времени характер фундаментальных максим… [и] становятся частью национального самосознания». Иногда это самосознание может идти вразрез или опережать то, как юристы и судьи интерпретируют текст. В последующих главах мы увидим, как представление о том, что Первая поправка гарантирует гражданам право на свободу выступления не только против федерального правительства, но и против местных законов и законов штатов, было популяризировано сменявшими друг друга группами общественных активистов XIX и XX вв. задолго до того, как оно стало ортодоксальной судебной доктриной. Но с середины XX в. в Америке всемогущество современной доктрины Первой поправки постепенно вытеснило альтернативные взгляды. За последние несколько десятилетий ее неуклюжая формулировка укрепила либертарианское отношение публики к личному самовыражению. Раньше это было лишь национальным феноменом, но с развитием интернета такой подход перерос в глобальную проблему.

С юридической точки зрения на частные организации, такие как Facebook, YouTube, X и другие социальные сети, положения Первой поправки не распространяются. Тем не менее, как американские компании, они в своей политике по всему миру воспроизводят общепринятое понимание ее принципов. Отчасти поэтому они подвергают цензуре «непристойности» (традиционно не защищаемые Первой поправкой), но гораздо меньше беспокоятся о распространении опасной научной и медицинской дезинформации. Именно по этой причине они не хотят модерировать политические выступления, независимо от их лживости или вреда. В конце концов, Верховный суд давно считает, что политическое мнение неприкосновенно и что, «согласно Первой поправке, не существует такого понятия, как ложная идея».

Как мы увидим в главе 10, это также помогает объяснить, почему отношение американских социальных сетей к риторике ненависти столь снисходительно и непоследовательно. Оно и понятно, ведь, в отличие от других стран, выражение крайне расистских, антисемитских или прочих подобных взглядов в Соединенных Штатах рассматривается как защищенная законом свобода слова. Иными словами, такие провалы объясняются не только безмерной жадностью интернет-гигантов и не только сложностью оценки этих вопросов, но и тем, что они интуитивно понимают свободу слова в особом, либертарианском, современном американском смысле. Теперь представьте, если бы вместо этого Конституция Соединенных Штатов прямо предостерегала от злоупотребления словом, указывала на первостепенную важность истины и рассматривала свободу выражения мнений как баланс прав и обязанностей. Это последняя причина, по которой исключительность Конституции США является, по сути, исторической случайностью. Подобно динозаврам из «Парка юрского периода», Первая поправка вернулась к жизни через много лет после того, как умерли ее корни. Как бы то ни было, мы теперь живем с ней.