Почему белые поселенцы Америки, составляя свои революционные конституции, неизменно описывали свободу слова с позиции абсолютистских представлений? Вот как это выглядит в первых декларациях прав:
Июнь 1776 г., Виргиния: «Свобода печати – один из главных оплотов свобод и может ограничиваться только деспотическим правительством».
Август 1776 г., Пенсильвания: «Народ имеет право на свободу слова, письменного изложения и публикации своих взглядов; следовательно, свобода печати не должна ограничиваться». И далее: «Печатный станок должен быть доступен каждому, кто берется исследовать деятельность законодательной власти или любой ветви правительства».
Сентябрь 1776 г., Делавэр: «Свобода печати должна оставаться неприкосновенной».
Эти три формулировки стали стандартными образцами свободы слова в революционной Америке, быстро получив широкое освещение в газетах. Все остальные колонии, принимавшие подобные декларации позднее в 1770-х гг., просто копировали какую-то из этих моделей.
Основная причина такой формулировки заключалась в том, что в то время свобода печати означала для англоязычных поселенцев Северной Америки нечто весьма конкретное, а именно право печатать что угодно без предварительного разрешения властей. До скандинавских экспериментов 1760–1770 гг. такая свобода печати была исключительно английским явлением. В Северной Америке это также было сравнительно недавним нововведением. Еще в 1722 г. типографии существовали только в Бостоне, Нью-Лондоне, Нью-Йорке и Филадельфии, а их владельцы часто сталкивались с притеснениями и запретами со стороны местных губернаторов и законодателей. Однако после процесса над Зенгером в 1735 г. печатный станок в Америке превратился в распространенный, независимый и действенный политический инструмент, играющий все более важную роль в мобилизации оппозиции британской политике. В результате к концу 1760-х гг. колониальные губернаторы практически утратили возможность преследовать даже самые подстрекательские, клеветнические или лживые публикации.
Что именно означала свобода печати к 1770-м гг. помимо отсутствия государственного контроля? В конце 1774 г., реагируя на недавнюю отмену британским правительством местных законов и свобод в Квебеке и Массачусетсе, Континентальный конгресс восставших колоний публично объяснил, почему свобода печати является для них неотъемлемым правом:
Ее значение заключается не только в продвижении истины, науки, нравственности и искусств в целом, но и в распространении либеральных взглядов на управление государством, в обеспечении беспрепятственного обмена мнениями между подданными и, как следствие, в достижении их единства, благодаря чему недобросовестные чиновники вынуждены под давлением общественного порицания переходить к более достойным и справедливым методам ведения дел.
Иными словами, главной заботой были политические функции печати: она позволяла гражданам самоорганизовываться, распространяла либеральные идеи управления, обеспечивала подотчетность государственных служащих.
Более сложный вопрос, который обсуждался в англоязычном мире с 1695 г., заключался в том, насколько далеко должна простираться эта свобода. Как быть с личными нападками, распространением слухов или клеветой на государственных служащих? Должны ли чиновники иметь право на уважительное отношение или хотя бы на защиту от подрывных измышлений? А как быть с национальными интересами и угрозами измены, подстрекательства и гражданских беспорядков?
В этой сфере существовали две школы мысли. Одна, берущая начало в «Письмах Катона», была, по сути, либертарианской. Согласно ей, без надзора со стороны прессы государственные деятели будут злоупотреблять властью. Резкие нападки допустимы, если они содержат правду; ложь не может навредить действительно честному человеку; а простые люди лучше всех могут судить об этих вещах – любой пострадавший может подать иск о клевете, а присяжные (а не председательствующий судья, как предписывал английский закон) должны решать, обоснован ли он. К 1760-м и началу 1770-х гг. такой взгляд стал общепринятым среди британских политических реформаторов. Те, кто выступал против политики правительства в отношении американских колоний, часто утверждали, что свобода печати уничтожается правительством, использующим законы о клевете для затыкания ртов.
В Америке повстанцы-патриоты превозносили ту же идеологию. После начала войны против королевской тирании там стали массово перепечатывать «Письма Катона». Когда в мае 1776 г. комитету делегатов от Виргинии поручили составить первую колониальную декларацию прав, они просто изложили известные аргументы «Катона», включая знаменитое изречение о том, что «свобода слова – главный оплот свобод». «Свобода печати – один из главных оплотов свобод и может ограничиваться только деспотическим правительством» – такую формулировку набросал один из них на бумаге, которую плантатор Джордж Мейсон, самый активный участник, принес на заседание комитета. Когда через несколько дней эта формулировка была представлена полному составу конвента штата, где заседали Джеймс Мэдисон и Патрик Генри, там лишь подправили грамматику: единственная серьезная дискуссия развернулась вокруг другого положения, из которого следовало, что сотни тысяч рабов в Виргинии тоже могут претендовать на неотъемлемые права.
Альтернативный взгляд на пределы свободы слова отличался более глубоким рассмотрением опасности распущенности. Наиболее ярко его выразил Уильям Блэкстон, чьи авторитетные «Комментарии к законам Англии» (1765–1770) обобщали консервативную правовую мысль: «распространение ложных известий» о любом «выдающемся человеке» считалось преступлением против общественного спокойствия; то же касалось и «пасквилей» – то есть сочинений или изображений «безнравственного или противозаконного характера», в частности «злонамеренного очернения любого лица, особенно должностного». Были ли такие обвинения правдивыми или ложными, совершенно «не имело значения… поскольку наказанию подлежит провокация, а не лживость… Единственное, что учитывает закон, – это присущая всем пасквилям способность порождать враждебность и нарушать общественное спокойствие». Наказание таких злоупотреблений, заключал Блэкстон,
не влечет ущемления или нарушения правильно понимаемой свободы печати. Свобода печати действительно необходима для свободного государства, но она заключается в отсутствии предварительных ограничений на публикации, а не в отказе от осуждения за распространение преступных материалов после их обнародования. Каждый свободный человек имеет несомненное право представлять публике свое мнение. Запретить это – значит уничтожить свободу печати. Но если он публикует нечто неподобающее, злонамеренное или незаконное, то должен нести ответственность за свою опрометчивость… Наказывать (как это делает закон в настоящее время) за любые опасные или оскорбительные сочинения, которые после публикации в ходе справедливого и беспристрастного разбирательства будут признаны имеющими пагубную направленность, необходимо для сохранения мира и порядка, правительства и религии – единственно прочных основ гражданской свободы… При этом не налагается никаких ограничений на свободу мысли или исследования: свобода личных убеждений остается неприкосновенной; преступлением, которое общество пресекает, является распространение или обнародование вредных взглядов, разрушительных для целей общества.
Короче говоря, он утверждал, что пресечение распущенности – это поддержка свободы печати.
Несмотря на контраст между либертарианской и сбалансированной теориями свободы слова, тот факт, что последняя также риторически превозносила неограниченную свободу печати, привел к камуфлированию различий двух подходов в формулировках американских революционных конституций. Фактически обе декларации штатов, изданные в начале 1780-х гг., заимствовали широко известную формулировку Блэкстона. «Свобода печати является неотъемлемой частью свобод в штате; следовательно, она не должна ограничиваться в этом содружестве», – провозгласил конвент Массачусетса в марте 1780 г. В следующем году делегаты Нью-Гэмпшира объединили это положение с популярной оговоркой о «неприкосновенности» (введенной Делавэром в 1776 г.), в результате чего получилось следующее: «Свобода печати необходима для обеспечения свобод в штате; поэтому она должна быть неприкосновенной». Даже если предположить, что составители придерживались сбалансированных, блэкстоновских взглядов, их конституционные формулировки оставались абсолютистскими, поскольку консерваторы тоже считали, что свобода печати неприкосновенна, а наказание распущенности ее не нарушает.
Авторы этих документов даже не допускали мысли, что свобода выражения мнений должна распространяться на их политических оппонентов. В противном случае им пришлось бы более тщательно определять ее границы. Они считали само собой разумеющимся, что все «враги американской свободы» должны молчать: свобода слова не предназначалась для тех, кто распространял «неверные суждения о мерах, принимаемых сейчас для восстановления и утверждения наших прав». «Мы видим, как подавляется свобода слова, уничтожаются свобода и конфиденциальность печати, заглушается голос правды», – жаловался видный политик-лоялист в 1775 г. А вскоре после этого, словно по сигналу, группа вооруженных патриотов уничтожила типографию его издателя. Те, кто это сделал, были убежденными сторонниками собственной политической свободы слова. Их возглавлял Александр Макдугалл, который всего несколькими годами ранее сам попал под суд и был осужден за критику колониальной ассамблеи Нью-Йорка. Он и его сторонники превратили это событие в самое громкое дело о свободе печати со времен процесса Зенгера.
В конце 1775 г. Коннектикут объявил вне закона любые «письменные и устные выпады» против «Соединенных колоний». Несколько недель спустя конгресс предупредил, что «благонамеренные, но неосведомленные люди в этих колониях… поддаются обману и приходят к ошибочному мнению относительно американского дела… под влиянием недостойных американцев». Вскоре во всех колониях были приняты законы, криминализирующие политические взгляды лоялистов. «Свобода печати справедливо считается важной привилегией народа», – объяснял один из подписавших Декларацию независимости в конце 1776 г.:
Вполне разумно, чтобы каналы информации оставались открытыми во благо множества людей; и никто не чтит это право более свято, чем я. Но когда эта привилегия явно используется во зло и печать становится орудием распространения опаснейших разногласий и ложной тревоги, а также подрыва самих основ управления, разве не должно правительство, исходя из простого принципа самосохранения, заставить замолчать своей властью столь дерзкого нарушителя мира и покоя и избавиться от пригретой змеи, которая жалит его?
То же самое предвзятое отношение распространялось и на споры внутри революционного лагеря. В январе 1777 г. лидер революции Джон Адам Трейтлен входил в комитет, который разработал новую конституцию Джорджии, включая ее волнующее предписание: «Свобода печати и суд присяжных должны оставаться незыблемыми навечно». Всего шесть месяцев спустя, став первым губернатором штата, он запретил высказывания других местных патриотов, «незаконно пытавшихся одурманить умы добропорядочных жителей и направить их против правительства… посредством писем, петиций и иным образом». Новые конституции ряда других штатов особо оговаривали, что свобода совести и вероисповедания не может распространяться на нарушение «надлежащего порядка, мира или безопасности штата» (Мэриленд, 1776 г.), на «изменнические или подстрекательские речи» (Северная Каролина, 1776 г.) и на высказывания «неуважительного или подстрекательского характера о правительстве штата» (Южная Каролина, 1778 г.).
Из-за очевидного противоречия между абсолютистскими формулировками первых американских конституций и законом о подстрекательстве 1798 г. ученых долгое время волновал вопрос, считали ли ранние американцы подстрекательскую клевету преступлением или нет. Но это ложный след. Консенсуса по этому вопросу не только не существовало, но и не могло быть: определения свободы выражения мнений неизбежно зависели от контекста и диктовались политическими обстоятельствами. С самого начала конституционное право на свободу слова имело нестабильный, политизированный смысл.