И как ученые, и как граждане мы легко распознаем цензуру. Нам прекрасно известно, что она может принимать разные обличья – историки давно описали ее проявления во все времена и во всех странах. Однако когда речь заходит о свободе слова и печати, ситуация обычно меняется и на свет появляется представление, будто свобода – это то, что возникает после отмены ограничений, налагаемых цензурой. Одно якобы развивается по мере отступления другого, то есть свобода выражения мнений видится как естественная, желательная противоположность цензуре. На деле же это не так. Как показывает предыдущая глава, свобода слова не возникает автоматически при ослаблении ограничений. Это искусственно созданная, придуманная концепция. У нее всегда есть определенный облик. В одних сферах она развивается проще, чем в других, и часто концентрируется в существующих центрах власти. Это справедливо не только для практики, но и для теории.

С самого своего зарождения в «Письмах Катона» номинально нейтральная новая идеология свободы слова как политического права на деле несла глубокие предубеждения. Это касалось не только определений высказывания, истины, клеветы и средств массовой информации, но и того, чьи голоса имели значение, а чьи нет – особенно в части разграничений прав мужчин и женщин, а также вопроса расовой дискриминации и рабства. Эти предубеждения были неотъемлемой частью оригинального текста и лишь усилились, когда его идеология попала в рабовладельческие общества Американского континента.

Как и во многих других трудах той эпохи, представление «Катона» о публике было отчетливо гендерно окрашено. Это коренным образом влияло на определение свободы слова. Кроме того, подобно многим политическим трактатам XVII–XVIII вв., «Письма Катона» осуждали порабощение как антитезу свободе – предотвращение рабства провозглашалось главной целью свободы слова и печати. Однако при этом текст оправдывал реальное закабаление чернокожих. Создатели «Писем» – Тренчард, Гордон и Добре – были не против рабовладения в Америке. И в оригинальном виде, и в большинстве последующих трактовок XVIII в. свобода слова оставалась идеологией расовой дискриминации во многом подобно тому, как первые газеты, самые активные поборники свободы печати в англоязычном мире XVII и XVIII вв., одновременно были пропагандистами превосходства белых.

На практике свобода слова могла принимать и другие обличья. С самого начала она была спорным идеалом, который мог служить интересам как слабых, так и сильных. Рабы, как и женщины, имели собственные представления о свободе, и их голоса невозможно было полностью заглушить. Тем не менее и в первоначальной формулировке, и особенно после переноса через Атлантику новая концепция свободы слова неизменно омрачалась расовым неравноправием.