Риторическая мощь теории Тренчарда и Гордона объяснялась настойчивым повторением спорных, но впечатляющих утверждений. Политики нуждаются в постоянном надзоре; народ неизменно прав; свободное слово способствует познанию; истина всегда побеждает ложь. Эта блестящая журналистская работа вскоре обрела статус непреложной мудрости: в наши дни ее положения стали общепринятыми.

Однако в момент появления эти броские заявления подверглись широкой критике – как за игнорирование острых проблем клеветы и политической дезинформации, так и за многочисленные внутренние противоречия. В начале 1720-х гг. не кто иной, как Мэтью Тиндал, всегда отличавшийся осторожностью в суждениях о свободе печати, больше других возмущался беспечным отношением Гордона и Тренчарда к опасности дезориентирования общества. В двух пространных рукописях и серии памфлетов мыслитель разобрал ложные утверждения и «бесконечные нелепости» «Катона-журналиста». Будем честны, говорил он: «Если народ способен верно судить как о вопросах истины, так и о свободе, почему же он повсюду оказывается их врагом?» С точки зрения Тиндала, и история, и текущие события слишком явно демонстрировали, что «обычные люди в любой критической ситуации поддаются страхам, а не полагаются на разум – они верят в нелепицы, раздувают панику и не задумываясь принимают решения, губительные даже для их собственного благополучия». Считать, будто народ всегда видит истину, – это безумие. Что же касается свободы, то лишь недавно просвещенные правители осмелились выступить «против гонений, вмешательства духовенства в мирские дела, а также гражданской и духовной тирании». И даже после этого «неисчерпаемые запасы человеческой глупости» продолжали противостоять гражданской и духовной свободе – как в Англии, так и везде.

Как едко подметил Тиндал, «Катон» выглядит настолько наивным и непоследовательным (то превознося народное суждение как непогрешимое, то признавая его непостоянство), что «либо он сам не ведает, что говорит, либо является гнуснейшим из лицемеров». Делая вид, будто он «рассеивает густой и обманчивый туман перед слабым взором», «Катон» на деле оказывается не более чем искусным теоретиком заговора, распространяющим безответственную и опасную ложь о мнимых правах народа, восхваляющим его «великую проницательность и прозорливость в суждениях» и постоянно намекающим на правительственные заговоры «с целью полного порабощения нас». Несмотря на бесконечные воззвания к свободе, истинным результатом «Писем Катона» стало «обольщение и введение в заблуждение недальновидных людей».

Таким образом, по иронии судьбы, Тиндал, первый серьезный защитник политической свободы слова, отверг «Письма Катона», опирающиеся на его же принципы, как «в высшей степени преступные», «пагубные для государства пасквили», которые нельзя «оставлять безнаказанными». На его собственный взгляд, устное и печатное слово служило мощным проводником как зла, так и добра – в зависимости от того, как им распоряжаются. Он предостерегал еще в 1698 г., что свободная печать является «опорой всех свобод», но при злоупотреблении может стать «орудием их уничтожения». На самом деле, утверждал мыслитель, появление печатного станка послужило скорее угнетению простых людей, чем их освобождению. История, по его мнению, свидетельствует, что «большинство европейских стран вполне сносно сохраняли свободу до изобретения книгопечатания». Именно подчинение этого мощного нового инструмента идеологической обработки правителями привело к тому, что их подданные «постепенно поддались оболваниванию и лишились свободы».

Раздражение Тиндала легко понять – за исключением нескольких беглых упоминаний несовершенства законов о клевете, «Письма Катона» полностью игнорировали неудобную реальность функционирования прессы. Их модель свободы слова обходила молчанием осуждение и притеснение газет, их безжалостную борьбу за читателя, государственную монополию на почтовую связь, губительное распространение политической лжи, проблему пристрастности прессы, сложность отделения правды от вымысла и то, как деньги и власть подрывают саму возможность свободного и честного общественного диалога.

Все эти проблемы были, в сущности, хорошо известны. Еще столетием ранее, в 1590-х гг., Фрэнсис Бэкон обозначил многие из них в своих рукописных трактатах, осуждая силу клеветы и использование обнищавших и тщеславных писак для распространения партийной лжи. Традиционно европейские правители пытались бороться с подобными явлениями и контролировать общественное мнение, главным образом монополизируя распространение информации и подавляя критику. В Англии после 1695 г. это становилось все труднее: всякий раз, когда министры прибегали к репрессивным мерам, как отмечалось в меморандуме 1722 г., «число продаваемых газет удваивалось». Хотя новостные издания пользовались спросом, их выпуск оставался коммерчески рискованным: большинство из 70 с лишним новых газет, появившихся в столице между 1719 и 1723 гг., просуществовали недолго. Поэтому политики вскоре перешли на новую тактику: тайный подкуп авторов и издателей. Вместо борьбы с растущим рынком новостей и мнений они начали его эксплуатировать. Политические «ложь и скандалы» стали вездесущими, отмечал журнал The Spectator в 1712 г., поскольку «все стороны одинаково в этом повинны… каждого грязного писаку поддерживают влиятельные покровители, чьи интересы тот продвигает столь подлыми и гнусными методами». Одним словом, распространение дезинформации и пропаганды ради выгоды было не случайным, а неотъемлемым свойством первой в мире «свободной» прессы.

К 1720 г. эта система сговора прочно укоренилась. Уолпол еще больше расширил ее за десятилетия своего правления (1721–1742), тайно направляя тысячи фунтов ежегодно авторам, печатникам и издателям. Пожалуй, самая большая ирония многочисленных анонимных критических выступлений Тиндала заключалась в том, что он нападал на «Письма Катона», будучи оплачиваемым пропагандистом правительства. Политическая журналистика была настолько продажна, что, по мнению прочих критиков, сам «Катон» писал за деньги, а не из принципа. Как проницательно заметил Даниэль Дефо летом 1721 г., когда поползли слухи о готовящихся репрессиях против The London Journal, колумнистов часто обвиняли в «злонамеренности, измене и подстрекательстве, хотя, возможно, у заблуждающегося несчастного писаки и в мыслях не было ни подстрекательства, ни измены, ни злого умысла, а в обвинении следовало бы указать лишь корыстолюбие, алчность и стяжательство, поскольку бедняга не преследовал иной цели, кроме как заработать пенни да, может быть, купить себе хлеба».

Все «писатели из Хакни» были продажными, как прямо указал сам Гордон весной 1723 г. в анонимной колонке для другой газеты. Будь то «наемники двора» или «содержанцы политических группировок», они писали за деньги и меняли взгляды, едва завидев выгоду. Так, подчеркивал он, многие из недавних критиков правительства «нашли общий язык или интерес и переключились с обличений некоторых людей на панегирики в их адрес».

Тем не менее «Письма Катона» обходили это стороной. Их теория политической коммуникации предполагала существование простого, нейтрального рынка идей, где истина всегда выходит на свет, если, конечно, злые правители не подавляют свободу слова. Это было финальным и самым бесстыдным обманом со стороны Тренчарда и Гордона. Потому что на самом деле они не просто прекрасно знали, насколько продажна политическая журналистика, но и были частью этой системы.