Восстановление исторического контекста делает очевидным, что, несмотря на громкую риторику, «Письма Катона» преследовали весьма конкретные цели и находили строго определенный отклик. То же самое касается и рассуждений Гордона и Тренчарда о свободе слова, которые фактически оправдывали их деятельность. Именно поэтому «Катон» определял свободу слова исключительно через призму государственной цензуры, отмахивался от опасности клеветы и дезинформации, настойчиво разграничивал «общественную» и «личную» сферы в стремлении создать особую категорию защищенного высказывания. Этим объясняется и выбор момента – два заключительных эссе «Катона» о «пасквилях», доказывающих недопустимость каких-либо ограничений антиправительственных выступлений, стали прямым ответом на временное отлучение от печати в 1722 г., когда The London Journal внезапно перестала публиковать колонку авторов. Предложенная модель свободы печати и слова представляла собой корыстное видение, замаскированное под беспристрастную универсальную концепцию. Разумеется, неблаговидные мотивы необязательно ведут к ошибочным выводам, однако в данном случае теория содержала серьезные изъяны.

Главный вопрос заключается не в том, почему, а каким образом публицистам удалось сформулировать свою позицию. В условиях всеобщего согласия в отношении опасности клеветы и дезинформации, когда газеты лишь усугубляли ситуацию, а различие между свободой и вседозволенностью прессы оставалось теоретически непроработанным, как им удалось обосновать радикально новый тезис о том, что свобода слова и печати является основой всех свобод и не должна ограничиваться правительством?

Несмотря на богатый полемический опыт Тренчарда, он и Гордон были скорее блестящими популяризаторами, а не мыслителями. На первый взгляд их аргументы в защиту свободы слова кажутся новаторскими. Однако это не так: авторы просто взяли существующие доводы в поддержку свободы религиозных высказываний и творчески перенесли их в политическую сферу.

С религиозной аргументацией Тренчард и Гордон были прекрасно знакомы: их прежние работы в основном защищали веротерпимость, и эта тема оставалась центральной в «Письмах Катона». Будучи выходцами из среды нонконформистов, они с восхищением цитировали Мильтона, Локка (с которым Тренчард, возможно, был знаком лично) и Тиндала (входившего в круг их друзей). В своей первой газете, популярной The Independent Whig (1720–1721), публицисты выступали против «дерзкой и опасной лжи» духовенства, отстаивая «свободу совести», «свободу мысли» и «свободу печати». По более позднему утверждению Гордона, если бы допускалась «свобода [религиозных] воззрений», то прекратились бы все конфессиональные конфликты: «Какие славные перемены охватили бы весь мир – красота свободы, сила истины пленили бы каждого разумного наблюдателя, рассеяв смертельных врагов».

К 1720 г. такой взгляд на религиозную истину стал типичным для вигов. Более того, текущие дискуссии о политике и религии уже тесно переплетались друг с другом. Религиозная свобода оставалась одним из центральных политических вопросов со времен Реформации, а политическая риторика той эпохи была насыщена религиозной аргументацией. Тем не менее существующие обоснования религиозной свободы, как у Локка, опирались именно на ее отделение от политической. Первая, утверждали мыслители, представляла собой безобидные, навеянные свыше размышления, неизбежно приближающие духовно избранных к истине, хотя окончательное суждение оставалось за Всевышним. Вторая же была связана с совершенно иным типом высказываний, порождаемых корыстными земными мотивами и потенциально опасных для общества. В «Письмах Катона» Тренчард и Гордон впервые решительно разрушили это тщательно выстроенное разграничение между духовным и светским выражением мнений, как и лежащее в его основе противопоставление божественного и человеческого познания. Они утверждали, что и в гражданском обществе «истина восторжествует, когда все мнения получат равное право на существование, а все партии – возможность высказываться». Как в религиозных вопросах, так и в политике истина неодолима и неуязвима для лжи:

Бессмысленно полагать, будто Истина может пострадать от тщательного изучения или исследования или будто ее обнаружение способно навредить правильной религии, справедливому правлению или благополучию общества. Она настолько превосходит заблуждение, что заслуживает восхищение и почтение. Мы ежедневно видим, как она разрывает оковы тирании и обмана, пробиваясь сквозь туман суеверий и невежества.

Позаимствовав у Мильтона милленаристскую риторику духовного озарения и распространив ее на сферу общества и управления, публицисты заложили основы новой теории политической свободы слова.

Подобным же образом они переформатировали радикально-протестантскую теорию заговора корыстолюбивых священников, затуманивающих разум людей, и перенесли ее в политическую плоскость, заменив священников на «правителей». Согласно их аргументации, на протяжении всей истории правители стремились промыть мозги и поработить подданных. Свободный народ, напротив, всегда оставался беспристрастным, единым и непогрешимым в политических суждениях. Отсюда следовало, что любое правительственное ограничение слова указывает на зарождение тирании; лишь полная свобода слова позволяет истине восторжествовать, а народу – обрести независимость.

Хотя Тренчард и Гордон вскользь упоминали свободу слова как «право каждого человека», они рассматривали ее преимущественно не с точки зрения индивидуальных прав, а как коллективное право народа – тем самым обходя фундаментальную проблему: по их же определению, свобода означала лишь право говорить или действовать, не причиняя вреда другим. Публицисты утверждали, что в политике, как и в религии, истина едина – достаточно обеспечить надлежащую свободу обсуждения, и она откроется. Отсюда вытекало, что народ, если его не обманывают, всегда будет един в своем суждении. Несмотря на оговорки о том, что свобода слова одного не должна ущемлять другого, что клевета – «весьма низкое и подлое дело», что необходимо наказывать за задевающие личность пасквили как «сочинения, вредящие конкретным людям без пользы для общества», а свобода печати не должна превращаться в «разнузданность прессы» и тем более в «безграничную возможность порочить начальство или друг друга», эти попутные предостережения о пределах и опасностях свободы слова так и не получили развития. Вместо этого, не признавая противоречия, авторы преимущественно рассуждали о противоположном.

Подобная стратегия намеренно вводила в заблуждение. В действительности, как и все сведущие наблюдатели, Гордон и Тренчард прекрасно понимали, насколько легко исказить политический дискурс той эпохи. В ряде других анонимных сочинений они также предостерегали против «злоупотребления словами» и распространения «яда» опасных идей, способных «одурманить толпу». Публицисты неоднократно указывали, как просто ввести в заблуждение «невежественное большинство», «чернь», «слепое чудовище», «многоголовое чудище» простонародья.

Однако при восхвалении свободы слова Катон говорил исключительно в превосходных тонах о «народе» и его непогрешимой мудрости, опираясь на давнюю традицию популистской полемики о божественном гласе народа, но придавая ей новое, отточенное теоретическое звучание. «Неправильное представление действий властей легко опровергнуть, – провозглашал он, – достаточно описать их правдиво». Народу чужда фракционность: «У него нет иных интересов, кроме общего блага… Он не питает ненависти к правителям, пока те не заслужат ее… Народ, если его не вводят в заблуждение и не развращают, обычно судит здраво». Лишь «внешний обман» и «надувательство» со стороны властей могут сбить его с пути. Короче говоря, решение Тренчардом и Гордоном извечных проблем политических разногласий и ошибочности общественного мнения заключалось в отрицании самого существования этих проблем.

Вместо этого в их полемике свобода слова рассматривалась преимущественно как противоядие от правительственного гнета. Еще Тиндал в 1698 г. утверждал, что тираны всегда стремятся контролировать прессу и «объявляют преступлением разговоры, а тем более публикации на политические темы». «Письма Катона» сделали это центральной темой, развивая прежние выступления Тренчарда и Гордона против коррупции и абсолютизма, а также их представление о правителях как о всего лишь «доверенных лицах народа». «Честные правители» приветствуют критическую оценку. «Только порочные правители страшатся того, что о них говорят»: свободы слова боятся лишь продажные и виновные, ибо ее цель – удержать власть имущих от злодеяний. Без свободного общения, полагал Тиндал, «никакая другая свобода не может быть гарантирована» – «обеспечьте свободу печати, а она уж обеспечит все прочие свободы». Тренчард и Гордон подхватили эту мысль и многократно усилили ее. «Свобода слова как неотъемлемая часть гражданских свобод» – так назывался программный очерк Гордона, где свобода слова провозглашалась «великим оплотом Свободы».

Главный вывод Катона гласил, что даже публикация клеветы – это «зло, проистекающее из гораздо большего блага… Лучше получить множество пасквилей, чем посягнуть на свободу печати». Это утверждение намеренно провоцировало споры. Со времен Античности мыслители считали клевету серьезным злом, отравляющим как личные отношения, так и политические дебаты, а потому подлежащим строгому наказанию. Мильтон неоднократно подчеркивал это, как и все последующие дискуссии. Оклеветать человека – все равно что убить его, предупреждал журнал The Spectator в 1712 г.: «Эта жестокая практика ведет к полному уничтожению правды и человечности». Пристальное внимание Тренчарда и Гордона к данному явлению (которому они посвятили целых три эссе) отражает его центральное место в современных им дебатах о свободе высказываний. Однако их основной ответ вновь сводился к отмахиванию от проблемы. Поскольку они рассматривали свободу слова как нечто идущее на пользу слабым и полагали, что «суждение народа… редко бывает неправильным», то даже пасквили в конечном счете выглядели полезными. «Их боятся и страдают от них лишь виновные», ибо они «почти никогда не вредят невиновному человеку и не приводят к серьезным заблуждениям». Даже если такое и происходит, то «случайное очернение невиновного» – приемлемая цена. В коммуникационной вселенной «Катона» клеветники всегда слабее своих жертв, а свобода слова важнее прав личности.

Действительно, общий посыл аргументации Тренчарда и Гордона состоял в том, что свободу слова нельзя ограничивать вообще. У них исчезает признание того, что некоторые идеи могут быть слишком ошибочными или опасными для распространения. Мимоходом они все же допускали, что зловредные сочинения порой способны «разжигать народное беспричинное недовольство, порочить и препятствовать лучшим начинаниям, а иногда провоцировать мятежи и восстания». Но и это того стоило. Раз за разом они возвращались к тезису о том, что преимущества свободы слова намного перевешивают опасности. Вторя Мильтону, публицисты утверждали, что порок и распущенность во всех сферах жизни неотделимы от добродетели и свободы. Для них, как искусных полемистов, любое ограничение было равносильно уничтожению свободы слова: «Нужно ли людям отрубать руки из-за того, что ими можно красть и убивать? Или вырывать языки, поскольку с их помощью лгут, богохульствуют или подстрекают к мятежу? Нет – если позволить людям свободно мыслить и говорить…»

…они могут рассуждать ошибочно, нечестиво или крамольно, порой делают это и в результате время от времени совращают и сбивают с пути невежественного и неосторожного человека; а если позволить им излагать мысли письменно, то зло может распространиться еще шире. Однако если запретить им делиться друг с другом мнениями и достижениями любым из этих способов, мир вскоре захлестнут варварство, суеверие, несправедливость, тирания и самое беспросветное невежество.

Таким образом, выбор стоял между всем и ничем. Свобода слова неизменно вела к просвещению; ее ограничение всегда предвещало варварство.