Мы с Любимовым уже собираемся садиться по машинам, как вдруг мне в голову приходит идея.

— Стой, Вить, — окликаю друга.

Он выглядывает из окна.

— Что еще?

— Помоги мне к матери вещи перевезти?

— Завтра?

— Нет. Сейчас. Как она со мной, так и я с ней. Устрою ей концерт по заявкам. Помнишь, как мы однажды в старшем классе устроили вечеринку у меня во дворе?

Любимов морщится.

— Помню. Тогда мы пытались костер развести, чтобы зефир пожарить, и розы твоей матушки запылали.

Я киваю.

— Устроим ей последний день Помпеи?

Любимов озадачен. Потирает подбородок.

— Ну… ладно. Это ж грузовик надо нанять?

— Наймем, не вопрос.

Телефон взрывается вызовом от главврача Ермаковой.

— Да что ж такое-то? — хмурюсь я.

Отвечаю на вызов.

— Ян, это Оля. Слушай, ты бы уезжал из больницы от греха подальше. У дочки прокурора срок беременности — двенадцать недель. Гусев в ярости. Убить тебя грозится.

Что-то щелкает у меня внутри.

Как же достали меня некоторые персонажи!

— Оля, ребенок не мой. Я с ней не спал никогда, — отрезаю жестко. — Сейчас вернусь в больницу и все ему объясню. Мне недомолвки ни к чему, я чужую ляльку на себя вешать не собираюсь.

Ставлю машину на сигнализацию и устремляюсь обратно в больницу.

— Ян, ты что? Не надо! Попадешь ему под горячую руку, он же псих!

Любимов выбирается из машины, ругается, бежит за мной следом.

Но меня не остановить. У меня есть семья, и я готов ее защищать. А Соня пусть вспомнит, с кем изменила мне три месяца назад! Тогда еще все было в силе, между прочим.

Врываюсь в холл, осматриваюсь. А прокурора Гусева и искать не надо. Вот он, голубчик, весь багровый, несется к выходу.

Видит меня.

— Ты! — выкрикивает грозно. — Бестужев, ты труп! Мало того, что дочь мою опозорил, перед свадьбой бросил, так еще и обесчестил?!

Я останавливаюсь. Смотрю на него в упор.

— Хватит! — произношу грозно. — У дочери своей спроси, с кем она мне изменила три месяца назад! Я к этой беременности не имею ни малейшего отношения. Как и к медцентру «Диана». Я там больше не работаю! Так что хватит людям жизнь портить!

Но прокурор меня не слышит. Подбегает и с размаху бьет прямо в лицо. Увернуться я не успеваю. Из носа капает кровь.

— Совсем сдурел, старый дурак?! — рычу, зажимая нос. Пытаюсь остановить кровотечение, но боль адская. Кажется, переносицу хорошо задело.

Поднимаю глаза и немею — в холл вваливается Любимов, а за ним следом целая группа захвата в бронежилетах и с автоматами.

— Лечь на пол, руки за голову!

— Какой на пол? Совсем сдурели? — возмущаюсь я.

Но зря. Меня бьют по лицу, швыряют на пол, бьют ногами. Больно до жути. Перед глазами все плывет. «Только не руки», — умоляю мысленно. Ведь если мне повредят пальцы, я не смогу работать…

Вокруг шум, гам. Администратор Люба визжит, зовет охрану. Да только охранник у нас — пенсионер, шестьдесят два года. Куда ему против спецназа.

Прокурор склоняется ко мне.

— Слушай сюда, козел, — рычит сурово. — Я тебя сейчас в отделение отправлю и буду тебе пальцы молотком разбивать один за другим. Так, чтобы ты больше никогда не смог делать свои операции!

— Детей пожалейте, уроды! Наш Ян Васильевич детей лечит! Таких, как он, больше нет! — кричит старшая медсестра Нюра. За ее спиной вырастает уборщица, Надежда Петровна со шваброй в руках. И администратор Люба с ними.

Наступают на группу захвата, толкают бесстрашно мужиков в бронежилетах. Те автоматы к мощной груди прижимают, растерялись. Не могут понять, что делать — не станешь же баб, которые им в матери годятся, на пол валить?

А бабы не промах — нападают на прокурора со всех сторон. Подключается жена Гусева — пытается защитить своего мужа. Сонечка хлопает мокрыми от слез глазами, жмется к стене поближе к выходу.

— А ну, успокоились все! — слышится пронзительный голос Любимова. Удивительно, но на миг все замирают. А у того в руках мобильник.

— Уважаемый прокурор, я тут сделал видеозапись нашей некрасивой потасовки. Думаю, генеральному прокурору будет нелишним узнать, чем на местах промышляют его подчиненные, и на что они тратят деньги из казны. Ведь с несостоявшимся зятем можно было из без спецназа разобраться, верно?

Любимов улыбается своей самой обаятельной на свете улыбкой. Так могут улыбаться только прожженные бабники. Машет мобильником.

Гусев замирает.

— Ты не посмеешь, Любимов… — хрипит отчаянно.

— Я? Товарищ прокурор, вы меня плохо знаете.

И тут совершенно неожиданно стеклянные двери больницы распахиваются. В дверях появляется анестезиолог и просто хороший человек Карим Абрамян. Он в классическом костюме, при галстуке. Благоухает одеколоном так, что у всех начинает свербить в носу. В руках у него — два пышных букета красных роз. Вертит он головой по сторонам и удивленно приподнимает темную бровь.

— Что здесь происходит? — уточняет изумленно.

— Карим, наконец ты пришел!

Соня бежит к нему.

— Скажи им, пожалуйста! Ну, скажи, что оно само! — умоляет анестезиолога она.

Тот хмурится. Обводит взглядом притихших коллег.

— Конечно, само! — утверждает уверенно. — Так иногда бывает.

Прокурор роняет челюсть.

— Абрамян… — хрипит, сжимая кулаки. — Ты в костюм для чего вырядился, Абрамян?!

— Как, для чего? Я к вам домой ехал. Предложение руки и сердца делать вашей дочери. Но не успел. Тест вы раньше обнаружили и сюда ее повезли. В общем, ребенок мой. Ян, ты прости меня, пожалуйста. Оно как-то само получилось. Сонь, выходи за меня замуж, а? Выйдешь?

— Выйду, — робко кивает та.

— Да что ж такое-то? Нас для чего вызвали? На цирк посмотреть? — ругаются оперативники. Фыркают, переговариваются, покидают больницу.

— Ян, ты как? Встать можешь? — Витя склоняется ко мне, протягивает рук. Ведет к лавке, помогает сесть.

— Прости, что сразу не вмешался. Надо было записать это видео. Сам понимаешь, для дела. Идем, брат. Ничего, до свадьбы заживет…

Он усаживает меня на лавку, а у меня голова кружится, не могу сфокусировать взгляд ни на чем. Девочки уже бегут с салфетками и сухим льдом, чтобы помочь остановить кровотечение из носа. А у меня еще и правый глаз заплыл.

— Витя, ты это видео выложи в новостные паблики, — прошу друга. — Иначе мы от Гусева никогда не избавимся.

Тот кивает.

— Выложу. Девочек из юротдела сейчас попрошу кричащий заголовок сделать, и все. Через полчаса будет везде, по всем местным каналам. Хана прокурору. За такое по головке точно не погладят.

— Хорошо, — похлопываю его по руке. — Будет знать, как руки распускать. Пальцы он мне переломает, сволочь…

Злая обида выжигает легкие.

— В голове не укладывается, что Карим Абрамян соблазнил мою невесту. Еще и ребенка ей сделал! Вот так и верь людям, — жалуюсь Любимову.

— Ян, не парься. Благодари Бога, что отделался парой фингалов от этой дурацкой семейки Гусевых. Теперь это не твоя проблема. Это проблема Карима.

— Точно, — выдыхаю шумно. Сижу еще пару минут, прислонившись к стене с пачкой льда на переносице. Вроде сознание начинает возвращаться.

— Вить, надо хлам из квартиры к маме перевезти, — произношу решительно. — У меня есть план, как добить мамочку. Думаю, тесть нам поможет.

— Ладно, давай. Все равно вечер уже испорчен, — согласно кивает Любимов. — Ты за руль сможешь сесть?

— Лучше на твоей машине поедем. У меня еще голова кружится.

— Как скажешь.

Мы переглядываемся. Витя фыркает.

— Ян, это что же получается? Если бы не разрыв помолвки, тебе бы чужого ребенка подсунули?

Я пытаюсь усмехнуться в ответ, но боль в носу напоминает, что лучше этого не делать.