Аэропорт Даллес в семь сорок пять утра это серый бетонный терминал, спроектированный Ээро Саариненом, с изогнутой крышей, напоминавшей крыло самолета. Внутри стойки регистрации в ряд, табло с щелкающими механическими буквами, рекламный плакат «Истерн Эйрлайнз» на стене, голубой сокол на белом фоне, девиз «Крылья человека».

Очередь у стойки всего три человека, деловые люди в костюмах, с кожаными портфелями. Девушка в голубой форме «Истерн» приняла мой билет, оторвала корешок по перфорации, вернула посадочный талон. Улыбнулась, как положено.

Зал ожидания у выхода номер семь. Пластиковые кресла рядами, оранжевого цвета, привинченные к металлическим рамам. На полу серый ковролин с пятнами от пролитого кофе у автомата «Фарберуэр», из которого за десять центов текла жидкость, отдаленно напоминающая кофе.

Я бросил монету, нажал кнопку, получил бумажный стаканчик горячей коричневой воды. Отхлебнул и тут же выбросил.

У панорамного окна вид на летное поле. Боинг-727 «Истерн Эйрлайнз» стоял у телескопического трапа. Белый фюзеляж с голубой полосой, три двигателя в хвостовой части, регистрационный номер на киле.

Техники в оранжевых жилетах катили тележку с багажом к грузовому люку. Заправщик подъехал со стороны крыла, желтый топливозаправщик «Шелл», готовя шланг толщиной с пожарный рукав.

Посадку объявили в восемь пятнадцать. Я прошел по коридору трапа, нагнулся на входе в фюзеляж, дверь была низковата, и оказался в салоне.

Три ряда кресел, обивка синяя с серым рисунком. Внутри стоял стойкий запах авиационного пластика, освежителя воздуха и табачного дыма.

Последние ряды отведены для курящих, пепельницы вмонтированы в подлокотники. Над головой багажные полки с сетками, кнопка вызова стюардессы и маленький вентилятор, крутящийся с тихим жужжанием.

Я сел у окна, ряд одиннадцать. Некурящий сектор, хотя дым все равно тянулся из задних рядов тонкой сизой дымкой, и к середине полета пропитывал все: волосы, одежду, обложку папки на коленях.

Рядом сел мужчина лет пятидесяти в сером костюме, с газетой «Уолл-Стрит Джорнал» под мышкой. Вежливо кивнул мне и раскрыл газету. Заголовок на первой полосе: «Никсон уверен в победе на выборах». До голосования три недели.

Я раскрыл папку.

Три листа. Письмо Хамфриса из «Атлантик Ричфилд», полицейский рапорт сержанта Кросби, служебная записка юридического отдела.

Перечитал каждый документ дважды, один раз на земле, один в воздухе, одни и те же слова начинают звучать иначе, когда за окном сорок тысяч футов и кучевые облака над Аппалачами.

Стюардесса в голубой форме принесла завтрак, алюминиевый поднос с крышкой, внутри яичница с беконом, тост, масло в мини-упаковке, апельсиновый сок в стеклянной бутылочке. Горячая салфетка, скрученная в рулон.

Я отодвинул поднос оставив сок. Открыл блокнот.

Самолет набрал высоту и лег на нужный курс. За окном ровная белая равнина облаков до горизонта. Стюардесса разносила кофе.

Мужчина рядом шуршал газетой, биржевые котировки. Где-то сзади кто-то закурил, и через минуту запах «Мальборо» дополз до одиннадцатого ряда.

Три часа в воздухе. Я перечитывал рапорт, делал пометки, возвращался к блокноту. Когда перечитываешь один и тот же текст в пятый раз, начинаешь видеть не слова, а пробелы между словами. То, чего в тексте нет.

Сосед закрыл газету, сложил аккуратно, убрал в карман сиденья.

— В Хьюстон по делам? — спросил он.

— Да.

— Нефть?

— В некотором смысле.

Он кивнул, как будто не ожидал другого ответа. В Хьюстон семьдесят второго года летели либо по нефтяным делам, либо к родственникам. Третьего варианта не существовало.

Самолет начал снижение за час до посадки. Облака расступились, и внизу открылся Техас, плоский, бурый, расчерченный дорогами на прямоугольники.

Ни холмов, ни поворотов, только геометрия равнины, как будто кто-то провел линейкой по земле и решил, что здесь все станет прямым. Ближе к Хьюстону появились нефтяные качалки, десятки, сотни маленьких металлических журавликов, кивающих в ритм, разбросанных по бурым полям.

Потом пригороды, одноэтажные дома с бассейнами во дворах, торговые центры с парковками размером с футбольное поле. Затем я увидел промышленную зону, и от нее даже с высоты несло чем-то другим, тяжелым. Нефтеперегонные заводы, трубы, факелы, горящие на верхушках, как свечи на именинном торте великана.

Аэропорт Хобби. Полоса, толчок колес, рев реверса.

Самолет зарулил к терминалу, одноэтажному зданию из стекла и бетона, с надписью «Уильям П. Хобби Эйрпорт» крупными буквами. Это не Даллес с саариненовской архитектурой, это деловой аэропорт рабочего города.

Дверь самолета открылась, и жара вошла в салон, как живое существо.

Девяносто пять градусов по Фаренгейту. Влажность процентов восемьдесят, может, больше.

Октябрь в Хьюстоне вовсе не осенний месяц. Осени здесь не существует.

Есть лето и немного менее жаркое лето. Воздух густой, плотный, почти видимый, как марево над асфальтом.

Рубашка прилипла к спине, пока я шел по трапу, всего двадцать ступеней, тридцать секунд на открытом солнце. Пиджак я нес на руке, галстук ослабил сразу на площадке.

Терминал внутри освежил кондиционированной прохладой, резкий контраст с улицей. Багажная лента крутилась медленно, чемоданы и сумки выезжали из резиновой шторки по одному. Я подхватил свою сумку, холщовую, армейскую, с латунной молнией, и пошел к выходу.

Ларри Коул стоял у стеклянных дверей, прислонившись к колонне. Сорок лет, среднего роста, широкоплечий, загорелый до красноты на шее и предплечьях, техасский загар, от работы на улице, не от пляжа.

Короткая стрижка, темные волосы с проседью на висках. Рубашка с короткими рукавами, белая, с мокрыми полукружьями под мышками, в Хьюстоне все ходят с мокрыми полукружьями, это не признак нервозности, это повседневность.

Брюки светло-серые, ботинки запыленные. Никакого пиджака, никакого галстука. На поясе кобура с «Смит-Вессоном», открыто, не скрывая. В Техасе это нормально.

— Митчелл?

— Коул.

Мы пожали руки. Хват крепкий, ладонь шершавая.

— Машина на стоянке. Терминал в полутора часах, если не застрянет в пробке на 225-м хайвэе. — Он посмотрел на мой пиджак, перекинутый через руку. — Советую оставить в машине. В порту от него пользы ноль, а тепловой удар штука неприятная.

Мы вышли на парковку. Жара ударила снова, стена горячего влажного воздуха, от которого легкие напрягаются, как будто дышишь через мокрое полотенце.

Асфальт мягкий под ногами, каблуки продавливали тонкую корку. Машины на стоянке, в основном пикапы, «Шевроле» и «Форды», запыленные, с крюками для прицепов и наклейками нефтяных компаний на бамперах. Между ними редкие седаны, «Олдсмобили» и «Бьюики», тоже покрытые слоем рыжей пыли.

Машина Коула «Форд Гэлакси 500» семидесятого года, темно-зеленого цвета, с правительственными номерами и антенной рации на крыше. Внутри виниловые сиденья, обжигающие через ткань брюк, раскаленный руль, приборная панель потрескавшаяся от солнца.

Коул завел двигатель, включил кондиционер, из решетки дунул теплый воздух, потом, через полминуты, потянуло прохладным. Из радио тихо играла кантри-станция, быстро тренькала гитара и слышался мужской голос, тянущий что-то о Техасе и любви к женщине.

Коул вывернул на хайвэй. За окном потянулись одноэтажные торговые полосы, длинные, как товарные вагоны.

Прачечная, парикмахерская, оружейный магазин, мексиканская закусочная, снова прачечная. Неоновые вывески днем потухшие и мертвые, просто буквы на жести.

Билборды тянулись вдоль дороги: «Голосуйте за Никсона», «Будвайзер Король пива», «Хьюстон Ойлерз сезон 1972», рекламный щит «Атлантик Ричфилд» с голубым ромбом и надписью «ARCO — Энергия для Америки».

Хьюстон не похож на Вашингтон. Вашингтон город мрамора и бюрократии, с тенистыми бульварами и ощущением, что за каждым углом стоит памятник какому-нибудь заслуженному деятелю.

Хьюстон город бетона, стали и денег, плоский, раскинувшийся без формы и границ, как разлитая нефть на воде. Здесь не ходят пешком, расстояния не позволяют. Здесь ездят, и машина продолжение тела, как кобура это продолжение пояса.

— Получил полицейский отчет? — спросил я.

Коул кивнул, не отрывая глаз от дороги.

— В полном виде, с фотографиями. Лежит в папке на заднем сиденье. И протокол вскрытия, на трех страницах, делал патологоанатом округа Хэррис.

Я потянулся назад и достал папку. Толще, чем та, что дал Томпсон. Коричневая, с печатью хьюстонской полиции. Открыл.

Фотографии три штуки, черно-белые, сделанные «Полароидом», с датой в нижнем углу.

На первой тело Фаулера у забора, лицом вверх, ноги к ограждению. Рубашка темная от крови на груди, левая рука вдоль тела, правая откинута в сторону. Пустая кожаная кобура на поясе, клапан застегнут.

На следующей крупным планом рана на груди, входное отверстие слева, чуть ниже соска, без следов пороха на ткани, значит выстрел не в упор.

Третья фотография общим планом, забор из рабицы с колючей проволокой поверху, столб с прожектором, прожектор направлен вглубь территории, у забора полоса гравия шириной фута в четыре, дальше темнота.

— Место происшествия опечатано? — спросил я, уже зная ответ.

— Нет. Полиция закрыла дело, опечатку сняли в тот же день. Терминал работает круглосуточно, им нужен проход к западному периметру. — Коул притормозил перед красным светофором. Справа бензоколонка «Галф» с двумя колонками и навесом, под навесом парень в промасленном комбинезоне протирал лобовое стекло пикапа. — Я попросил руководство терминала не трогать ничего в районе забора, где нашли тело. Они сказали «хорошо», но прошло много времени. Дожди, рабочие, техника. Не жди многого.

Я пролистал протокол вскрытия. Патологоанатом доктор Р. Харгроув, окружной морг Хэррис-Каунти.

Три страницы, машинописью, копирка. Причина смерти огнестрельное ранение грудной клетки, пуля прошла через левое легкое и задела аорту.

Смерть наступила в течение двух-трех минут от внутреннего кровотечения. Пуля извлечена, калибр.38, оболочечная, «Ремингтон», производство 1970 года. Стандартный боеприпас, продается в каждом оружейном магазине от Мэна до Калифорнии.

Направление раневого канала спереди назад, слегка сверху вниз, угол примерно пятнадцать градусов. Я перечитал эту строку.

Сверху вниз. Значит, стрелок выше жертвы или стоял на возвышении. Какого роста Фаулер? В рапорте не указано. Нужно уточнить.

— Фаулер высокий или низкий? — спросил я Коула.

Коул подумал.

— Средний. Футов пять-девять, пять-десять. Его сменщик Харди описывал как «обычного мужика, не маленького и не большого».

— Ты разговаривал с Харди?

— Коротко, по телефону. Он не в восторге от дополнительных расспросов. Сказал «все рассказал полиции» и повесил трубку.

Я записал в блокноте: «Харди, Т. сменщик, обнаружил тело. Не хочет разговаривать. Почему?»

Хайвэй свернул на юго-восток. Пейзаж изменился, торговые полосы уступили место промышленной зоне.

Заводы, склады, длинные ангары из гофрированного металла, серебристые на солнце. Трубопроводы, тянувшиеся вдоль дороги на бетонных опорах, толстые, стальные, обмотанные изоляцией.

Цистерны на железнодорожных путях, ржавые, с остатками маркировки. Запах изменился, я чуял бензин, серу, что-то химическое, едкое, и над всем этим тяжелый, маслянистый, первобытный запах сырой нефти. Не вонь, а скорее незримое присутствие, как будто земля здесь пропитана насквозь, и нефть сочится из каждой трещины в асфальте.

— Добро пожаловать в порт Хьюстона, — сказал Коул без улыбки.

Он свернул с хайвэя на двухполосную дорогу. Тут был потрескавшийся асфальт, разметка стерта до серых пунктиров.

По обеим сторонам проволочные заборы с табличками: «Частная территория», «Вход воспрещен», «Опасная зона — легковоспламеняющиеся материалы». За заборами резервуары, трубы, эстакады, краны.

Нефтяная инфраструктура портовой зоны Хьюстона тянулась на многие мили, объект за объектом, терминал за терминалом, как промышленный город внутри города.

Ворота терминала «Галф Кост Петролеум Сторидж» металлические, на роликах, с будкой охраны справа. Будка просто фанерный короб четыре на четыре фута, с окошком, козырьком и кондиционером «Фридрих» на крыше, конденсат капал на гравий.

Внутри табурет, телефон и журнал. Охранник, молодой парень лет двадцати пяти, в форменной рубашке с нашивкой «ГКПС Секьюрити», с пистолетом на поясе, на голове бейсболка «Хьюстон Астрос».

Посмотрел на удостоверение Коула, потом на мое, записал номера в журнал, толстую конторскую тетрадь в клетку. Отметил время 13:47. Открыл ворота.

Коул въехал на территорию. Вглубь вела гравийная дорога, укатанная тяжелой техникой до плотности бетона. По сторонам трубопроводы на низких опорах, от четырех до двенадцати дюймов в диаметре, окрашенные по цветовому коду: серые, зеленые, красные.

На каждом стыке фланцевое соединение, затянутые болты, следы потеков виднелись на фланцах, темные, маслянистые. Через каждые сорок-пятьдесят футов задвижки «Камерон» с тяжелыми чугунными маховиками размером с обеденную тарелку.

Некоторые маховики блестели, значит, ими пользовались недавно. Другие покрыты ржавчиной и паутиной, их не трогали месяцами.

И резервуары.

Шесть штук, в два ряда по три. Стальные цилиндры пятьдесят футов высотой, каждый диаметром, на глаз, футов сорок, может, сорок пять.

Покрашены серебристой термостойкой краской, на боку каждого маркировка: «ARCO» крупными синими буквами и номер, от одного до шести. Сварные швы, горизонтальные и вертикальные, выступали рельефными полосами на обшивке.

Наверху плоские крыши с перильным ограждением, лестницы, площадки, патрубки и клапаны. Внизу обвалы, то есть земляные дамбы высотой фута в четыре вокруг каждого резервуара, защита на случай разлива нефти. Между резервуарами бетонные дорожки, фонари на столбах, гидранты.

Масштабы поражали. В Вашингтоне самые большие сооружения мраморные, торжественные, построенные чтобы внушать величие и трепет. Здесь все постройки стальные, утилитарные, сделанные ради денег.

Четыреста тысяч галлонов в каждом резервуаре. Шесть резервуаров это два с половиной миллиона галлонов сырой нефти, собранной на этом клочке земли у залива Галвестон.

При текущей цене три с половиной доллара за баррель нефти тут на сотни тысяч долларов, прямо здесь, в стальных цилиндрах, нагретых техасским солнцем до температуры, при которой можно жарить яичницу на обшивке.

Запах не бензиновый, а совсем другой. Тяжелый, маслянистый, с оттенком серы и чего-то органического, древнего, того, что земля копила миллионы лет и отдает только сейчас.

Сырая нефть пахнет иначе, чем бензин, гуще, темнее, с привкусом болота и горелой резины. Этот запах стоял здесь постоянно, въедался в одежду, в волосы, в кожу.

Рабочие терминала, наверное, давно перестали его замечать. Я пока замечал.

Коул остановил машину у административного здания, одноэтажной коробки из шлакоблоков, с плоской крышей, кондиционером на окне и дверью с надписью «Контора». Рядом стоянка на четыре машины: два пикапа и «Шевроле Импала» темно-коричневого цвета с наклейкой «ARCO» на двери.

Из конторы вышел мужчина. Лет пятидесяти, плотный, в рабочем комбинезоне серого цвета, на голове желтая каска, на носу очки в толстой оправе. Лицо обветренное, загорелое, руки крупные, с черными полумесяцами нефти под ногтями, руки человека, работающего с железом.

— Рой Диккерт, — сказал он, протягивая руку. — Технический директор.

Я пожал его руку, отметив сильный хват.

— Специальный агент Митчелл, ФБР. Вашингтонское отделение.