В каюте, хоть и роскошно обставленной, было тесно и душно. Изящная рука, к которой Чарльз успел так быстро привыкнуть – и это пугало его, – поднесла чашку ароматного чая. Он принял ее с благодарностью, избегая встречаться с женщиной взглядом. Так она хотя бы оставалась незнакомкой, с которой его связала неожиданная близость, – ему не нужно было запоминать ее лицо.
А затем, проявляя неблагодарность, Чарльз тихо произнес:
– Пожалуйста, уйди.
Она так бережно и преданно обращалась с самыми сокровенными частями его тела. Их встреча была краткой, а сама девушка – безупречной. Она обтерла его, затем себя, прислуживала ему и ждала терпеливо, будто настоящее действо, каким бы оно ни было, еще только предстояло. Чарльз не понимал, чего она ждет. Это знало лишь его тело, тогда как разум и сердце отставали.
Оставшись наконец один, Чарльз тихо застонал. Только что у него было соитие – если это можно так назвать – впервые после смерти жены. Не то чтобы это было ужасно, но теперь его переполняли сожаления. Не стоило приходить на прощальную вечеринку, которую устроил Пьер. На что он рассчитывал? Вечер в городском особняке Пьера начался достаточно спокойно: банкет в китайском стиле, а затем европейские танцы. Присутствовали директор Цзо и губернатор – оба в неформальных нарядах и вместе со своими наложницами. Атмосфера всеобщей доброжелательности и снисходительности заставляла усомниться в том, что две страны скоро окажутся в состоянии войны, как объявил Пол в клубе. Мало того, Пол настойчиво уговаривал Чарльза уехать, как и всех остальных иностранцев в Фуди.
Ну а затем Чарльз оказался на знаменитой прогулочной лодке Пьера, стоявшей чуть дальше в гавани. Лодка была полна молодежи, девушек и юношей, и некоторые парни были даже прекраснее девушек. Ему предложили выпить, и следующее, что Чарльз помнил, – он уже был в каюте, а хорошенькая девушка с тошнотворной старательностью его обихаживала.
Ему совсем не следовало приходить сюда. Но, привыкнув проводить каждую свободную минуту в школе, он теперь не знал, куда себя деть. Чарльз и не предполагал, насколько болезненным окажется одиночество после того, как его изгнали от Цзяли.
Да, именно изгнали. У Фан, правда, выразилась иначе: «Уезжай, Чарльз, ради вас обоих. Ты же знаешь, что это будет правильный поступок».
Она повела себя безжалостно, но на ее стороне всегда была справедливость. За два месяца отсутствия У Фан в Фуди Чарльз, очарованный обществом Цзяли, совсем забыл о том, как ее натуре свойственно осуждать. До того поцелуя он наивно верил, что сумеет сохранить статус-кво: его и дальше будут обожать, а он сможет наслаждаться восхищенным взглядом Цзяли, и все это без последствий. Ведь она и не подозревала, как быстро он разгадал ее истинные чувства. Дружба с Яньбу, твердил он себе раз за разом, служила надежным щитом против опасной романтической привязанности к его жене.
Но поцелуй мигом разрушил все его притворство! Все, на что Чарльз оказался способен, – это не отвечать Цзяли, а лишь мягко отстраниться и поспешно уйти.
И с тех пор он жил в аду…
Тут кто-то позвал Чарльза, и он, вынырнув из тяжелых раздумий, быстро оделся.
Сжимая ноющую голову, Чарльз поднялся и открыл дверь каюты. Перед ним раскинулась река – широкая, щедрая и доверчивая. Всего несколько часов назад в ее воды сбросили с лодки остатки еды и вина, но она по-прежнему прекрасна. Эта река была для Чарльза олицетворением Китая, всего лучшего, что Чарльз в нем ценил и во что все еще верил. Но сколько же грязи она вынуждена поглощать! Собственное отражение в маслянистой воде казалось ему воплощением вины. Ночь еще не успела вступить в свои права. На противоположном конце лодки на импровизированной сцене шла опера. Звенели бокалы, раздавались одобрительные возгласы. Хозяин вечера Пьер, поднявшись с криком «Браво!», заметил Чарльза и крикнул:
– Иди сюда, садись!
– Я, вообще-то, хотел попрощаться. – Чарльз не сдвинулся с места. После случившегося он бы предпочел просто раствориться в темноте.
– Погоди, куда ты торопишься! Давай к нам! Это же та самая классическая опера по роману, который дал тебе почитать твой китайский коллега. Помнишь – падение царства, гибель императора? Досмотри хотя бы этот акт, а потом мы как следует попрощаемся. Кстати, я хочу тебе кое-что предложить.
И Чарльз остался. Он любил китайскую оперу. Первый раз он услышал ее на третий день после приезда в Фуди. Пол повел его тогда на представление у подножия пагоды, под раскидистым баньяном, чьи корни напоминали паучьи лапы. Легкий ветерок овевал зрителей.
– Кошачий концерт, – буркнул один из иностранцев, и вскоре гости один за другим под благовидными предлогами удалились.
Чарльз и впрямь никогда не слышал ничего подобного этому пению – неровный ритм, диссонанс голосов и инструментов; вся эта какофония обрушилась на него, как сбившиеся с орбит звезды. И все же Чарльз выдержал тогда этот натиск – все еще скорбя об Анне, он чувствовал себя опустошенным.
Он пережил катастрофу и уцелел: как жить дальше?
Пронзительный, словно игла, голос впивался в душу, бил по раненому сердцу, а затем – о чудо! – утешил его. Ледяная глыба горя дала трещину, а потом растворилась во всепрощающем море этого странного нового мира. Чарльз плакал – впервые слезы по-настоящему исцеляли его. Как же ей это удалось, той юной артистке, которой наверняка даже и восемнадцати еще не исполнилось?
Сейчас сюжет оперы, насколько Чарльз мог уловить, сводился к тому, что женщину сначала обещали одному мужчине, а затем другому. Исход оказался вполне предсказуемым: двое претендентов сражались за нее, и молодой убил старого. Чтение книги, сквозь текст которой он старательно продирался, стараясь понять каждое предложение, шло мучительно медленно; до этой главы он еще не добрался. Никто из китайцев не мог объяснить ему тонкости языка, а подвыпившие чужеземцы во время откровенно фривольных сцен выражали свой восторг грубым хохотом. Чарльзу снова стало тошно. До чего же низко он пал! Превратился в одного из тех иностранцев, которых прежде презирал.
– Не хмурься так, старина. Тебе не весело? Разве моя девочка не восхитительна?
– Твоя девочка? – Чарльз чуть не подпрыгнул на стуле.
Пьер, не отрывая глаз от сцены, продолжал:
– Вот о чем я хотел с тобой поговорить. Суйи уже три года со мной. Прекрасная девочка. Красивая, как ты видел, верная, никаких проблем. Честно говоря, у меня сердце разрывается, что я ее бросаю.
– Похоже, тебе стоит взять ее с собой, – спокойно произнес Чарльз, хотя его левая нога затряслась. Пьер как будто описывал щенка.
– Взял бы, да не могу. Собираюсь стать таможенным чиновником – подобные связи вредят карьере, сейчас это строго осуждается.
Разумеется, жениться на девушке он тоже не мог. Так просто это не делалось. Чарльз знал лишь один случай брака между европейцем и китаянкой: миссионер женился на местной христианке. Там религия сыграла ключевую роль.
А Пьер между тем продолжал:
– Возьми ее себе, Чарльз. Она тебя не разорит. Я предложил бы Полу, но тот состоит на государственной службе. А тебе в самый раз. Работаешь на китайцев, им все равно. Даже директор Цзо держит наложницу.
– Крайне признателен за предложение, но не могу его принять.
– Почему?
– Я тоже уезжаю. Ищу место на севере. У меня друг в Тяньцзине…
– Да ну? Просто Пол говорил, будто ты остаешься, поэтому я и спросил.
– Пол ошибся.
– Но что же с ней будет? Суйи отвыкла от своих после… – Пьер резко дернул головой. – Теперь никому из местных она не нужна – шутка ли, жила с «заморским дьяволом». Возьми ее себе, Чарльз. Ты ей понравился, она сама сказала. Такая девушка тебя выбрала. Повезло тебе.
Холодный пот выступил у Чарльза на лбу. Отойдя от Пьера, он склонился за борт, и его вырвало.
– Ну что, полегчало? – осведомился Пьер, когда Чарльз вернулся. И тут же возобновил уговоры. – Ты все же подумай. Я уезжаю только завтра. Честно говоря, рад отсюда выбраться. Ты слышал, что на днях напали на отца Жака? А миссис Кресвелл с дочкой по дороге в церковь кули плевали в спину. Так дальше продолжаться не может – китайцев надо проучить.
Чарльз встал и ушел.
– Понравился спектакль? – Пол оглянулся на сцену. Они стояли в уединенном уголке. – Она по мотивам книги, которую я перевожу. Пьеса называется «Генерал Люй Бу и красавица Дяочань»[54]. Захватывающая история. Интересно, как все эти свирепые военачальники Средневековья находили время для ухаживаний между кровавыми войнами? Правда, дело закончилось плохо. Это урок всем нам: война – не лучшее время для романтических чувств.
– Пол! Скажи честно: мы действительно вскоре нападем на Китай?
– Разумеется. С чего бы мне лгать?
– А китайцы знают?
– Ты не видел, какой хаос творится в городе? – усмехнулся Пол. – Кажется, кроме тебя, весь Фуди в курсе – и китайцы, и иностранцы.
– Но как мы можем так поступать? Я приехал сюда делать добро – просвещать местное население, модернизировать страну, а вы замышляете ее разрушение. Китай так слаб… Это будет не война, а бойня: стрелять из пушек по людям, вооруженным луками и копьями? Тебе не стыдно? Нам всем должно быть стыдно! Я не понимаю, Пол. Для вас это игра?
– Посмотри на это иначе: мы решили немного припугнуть китайцев. И они очень напуганы.
– Тогда зачем нам на них нападать?
– А почему бы и нет, если мы можем себе это позволить?
– Это ужасно. – Чарльз окинул взглядом беззаботно болтающую публику. – Как вы все спокойны.
– Но нам действительно не о чем беспокоиться. – Пол невозмутимо поправил галстук. – Завтра утром мы эвакуируем всех своих из Фуди. Большинство, как тебе известно, отправится в Шанхай. Бомбардировки долго не продлятся, и мы скоро вернемся.
– Неужели это необходимо?
– Только если китайцы не уступят на переговорах. Пока что они упрямятся.
– Но разве можно винить их за нежелание отдавать еще больше территорий?
– Присядь, Чарльз, куда ты так спешишь?
– Я возвращаюсь в училище.
– Или, может быть, в школу? Я бы на твоем месте держался от нее подальше.
– То есть?
– Тебе стоит знать: мы подозреваем, что две учительницы оттуда связаны с ханьскими националистами[55]. Они очень опасны и замышляют убийства.
Голова у Чарльза и без того раскалывалась после выпитого накануне, а теперь и вовсе пошла кругом: Цзяли и У Фан – опасные убийцы?
– Не может быть! – вырвалось у него. – Я знаю этих учительниц и готов за них поручиться. Да, они активно выступают за права женщин и не похожи на покорных конфуцианских жен, но обе пользуются уважением и происходят из хороших семей.
Даже уверенно произнося эти слова, Чарльз ловил себя на том, что сомневается: таинственные отлучки У Фан в отдаленные регионы, ее странные посетители всех сословий – не могут же все они быть бывшими пациентами, как она утверждает? Даже двусмысленные намеки Ли Цзяня на «исключительность» У Фан теперь обретали новый смысл… Возможно ли, чтобы Пол говорил правду?
– Хорошая семья – еще не гарантия благонадежности. Многие бунтовщики как раз принадлежат к старым ханьским семьям, мечтающим восстановить династию Мин. Твоя подруга мисс У, находясь в Японии, поддалась радикальным настроениям, а ее сообщница – мастер меча. Школа и больница лишь прикрытие. Флиртуй с горничными сколько душе угодно, но не вмешивайся в политику. Пьер может показаться бесчувственным, но он хотя бы проявляет благоразумие. – Помолчав, Пол добавил с жалостью: – Тебе правда не следует появляться в школе, Чарльз.
– Я больше не хожу туда… по другим причинам. Но У Фан и Цзяли – мои друзья и коллеги. Пол, все, что тебе про них сказали, – ложь.
Хотя, защищая женщин, Чарльз искренне возмущался, однако душу его раздирали противоречия: сочувствуя делу реформ, он испытывал отвращение к насилию в любом виде.
– Давай говорить откровенно. Мы в чужой стране, и никто из нас отнюдь не монах. Суйи, девушка Пьера, прекрасно тебе подойдет. Поскольку ты работаешь на китайцев, никаких последствий не будет. Да и с нашей стороны никто не станет тебя винить. Но, Чарльз, держись подальше от этих двух дамочек. По моим сведениям, ты сблизился с поэтессой-фехтовальщицей.
– Это абсурд. Она замужем за моим коллегой и другом! Я всего лишь восхищаюсь ею.
– Какими бы ни были твои чувства, оставь это. А вообще, на твоем месте я бы уже паковал вещи. Корабль в Шанхай отходит завтра утром.
Вернувшись домой – голова по-прежнему раскалывалась, – Чарльз набросал записку и позвал Лао Линя:
– Отнеси это госпоже Шэнь.
– Прямо сейчас?
– Да. Это срочно. Если ее не будет дома…
– Тогда отнесу госпоже У. – Слуга кивнул. Он хорошо знал оба адреса. – А почему вы сами не навестите их, господин?
Чарльз в ответ лишь вздохнул.
Глубокой ночью он лежал без сна, мучимый не кошмаром, а чувством потери. От воспоминания о том, что́ совершил, он вскочил с кровати и зашагал по комнате. Не в силах успокоиться, на цыпочках пробрался в кабинет. Зимой все двери были плотно закрыты, и он стоял посреди помещения, отчаянно тоскуя по лету – по теплому ветерку с балкона, приносящему ароматы цветов. Как давно это было! Теперь он стал совсем другим человеком, да и комната казалась чужой.
Чарльз вздрогнул, взглянув на свиток Цзяли, висевший так недосягаемо высоко. Стихи ее были прекрасны, и теперь, когда автор их стала так далека, они показались Чарльзу еще прекраснее. В этой мертвой ночной тишине он наконец осознал, насколько безнадежно влюблен. Какая разница, даже если Цзяли и У Фан действительно убийцы? Да окажись они хоть самими дьяволами, он все равно ее не разлюбит! Этой прогнившей стране как раз не хватает встряски от таких блестящих, смелых женщин.
Затем Чарльз вспомнил момент, когда закрыл глаза, представляя, что Суйи – это Цзяли, и его затошнило. Все подстроил Пьер, но это не умаляет его собственную вину. А вот сам он отвратителен, вероломен и мерзок, как его страна.
А еще он обманщик: лгал Полу, Яньбу, Цзяли, У Фан и больше всего – самому себе.
У Фан права: он не должен даже приближаться к Цзяли – лишь осквернит ее, ведь эта удивительная женщина чиста, она само олицетворение безмятежности и покоя. Все, что он может сделать для обеих подруг, – это предупредить о нападении, которое готовят его соотечественники.
При этом Чарльзу даже не пришло в голову передать Цзяли и У Фан слова Пола о том, что их подозревают в причастности к антиманьчжурскому движению и считают опасными убийцами. Он искренне полагал, что это полнейший абсурд. Да и в любом случае, не станет же Пол доносить на них в ямынь.