Вот уже второй день подряд Цзяли проводила в постели.

Столкновение с отцом Юэюэ вызвало легкое кровотечение, и она понимала, что ей нужно лежать. Но как же трудно оставаться вдали от школы – воспоминание о поцелуе было все еще свежо, как и желание снова увидеть Чарльза, услышать его голос. Попросив Ланьлань принести ей шерсть и спицы, Цзяли занялась вязанием шарфа для будущего ребенка. Пальцы быстро перебирали петли, а мысли возвращались к тем двум месяцам, пока У Фан была в отъезде.

Как только ее подруга уехала в Пекин, Цзяли почувствовала тягу к свободе. Видеть Чарльза каждый день на уроках было для нее почти пыткой. Она изучила каждое выражение его лица: как уголки губ одобрительно приподнимаются, как слегка опускающиеся веки выдают понимание. Все остальные для нее словно перестали существовать. Разумеется, Цзяли понимала, что между ними ничего быть не может, но в то же время чувствовала: что-то должно произойти. И с приближением даты возвращения У Фан ощущение это становилось все отчетливее.

И вот настал последний день, когда учитель рисования писал ее портрет. И снова, к ее тайной радости, в середине сеанса, как он иногда делал, появился Чарльз с пачкой карандашей и большим блокнотом. Обычно он сидел в отдалении, почти не двигаясь, но в тот день придвинул стул ближе. Луч зимнего солнца пробился сквозь окно и коснулся лица Цзяли – теплое прикосновение, от которого она на мгновение закрыла глаза. Цзяли показалось, будто она услышала вздох оттуда, где сидел Чарльз. Нервничая, она устремила взгляд на карту Китая на противоположной стене, но при этом как никогда остро чувствовала, как Чарльз наблюдает за ней, делая наброски. От него исходила какая-то сила, и, когда Цзяли украдкой смотрела на его руки, двигавшиеся так ловко и уверенно, ей казалось, что она никогда не видела ничего прекраснее. Даже шорох карандаша, скользящего по бумаге, гипнотизировал. Какая роскошь – купаться в его внимании. В тот момент Цзяли осознавала, что красива, и буквально расцветала под его взглядом, но как же сложно было сохранять самообладание.

Учитель рисования ушел, но они, казалось, этого даже не заметили. Чтобы разрядить невыносимую тишину, она робко попросила Чарльза показать ей рисунок. Он наклонился, и Цзяли увидела собственное лицо, настоящее, каким она его никогда еще не видела. Время будто остановилось, а внутри у нее что-то взорвалось. Цзяли без предупреждения наклонилась и прижала свои губы к губам Чарльза. В этом ощущалась неизбежность: слишком долго подавляла она свои чувства. И не важно, что поцелуй остался без ответа. Цзяли была счастлива, что Чарльз ей это позволил. Какое значение имело будущее? Настоящего было достаточно.

* * *

– Ты выглядишь прекрасно! – Нежный голос У Фан прервал ее мысли.

Цзяли отложила вязание.

– Правда? – Она прикоснулась к горящим щекам, затем внимательно рассмотрела подругу. – А у тебя вид все еще уставший. Хорошо спала прошлой ночью?

У Фан медленно кивнула. Цзяли заметила, что ее волосы не расчесаны: должно быть, ушла из дома в спешке. От У Фан так и веяло усталостью, которую Цзяли списала на долгую дорогу. Она вдруг осознала, как сильно скучала по У Фан, хотя и нервничала перед ее возвращением, – теперь это казалось нелепым, ведь лучшая подруга должна поддержать ее, порадоваться, что она наконец-то обрела любовь.

– Я ужасно по тебе соскучилась, – с чувством сказала Цзяли.

– Правда?

– Ты даже не представляешь себе, как это тяжело, когда не с кем поговорить, как тяжело быть вдали от тебя.

– Ты даже не представляешь себе, как это тяжело – быть вдали от Фуди.

Что-то в голосе У Фан заставило Цзяли заметить:

– Ты вернулась раньше, чем обещала.

– Я спешила, потому что…

– И почему же? – внезапно оживилась Цзяли. – Дай угадаю. Ты тоже хотела сообщить мне новости: встретила кого-то в Пекине, да?

– Вообще-то, да.

– Ну-ка, расскажи! – Как было бы чудесно, если бы они обе были влюблены!

– Да нечего рассказывать. Обычная история: я встретила мужчину, которому понравилась настолько, что он сделал мне предложение, но я не ответила взаимностью.

– Ясно. – Цзяли замолчала на мгновение, а затем осторожно спросила: – У Фан, неужели никто никогда так ни разу и не задел твое сердце?

У Фан наклонилась, разглядывая недовязанный шарф; пальцы ее скользили по уже проявившемуся узору. Затем она выпрямилась и улыбнулась:

– Вообще-то, есть один человек, которого я всегда любила.

– Как же это я о нем не знала? – Глаза Цзяли расширились. – Почему ты мне ничего не рассказывала?

– Нам… трудно быть вместе.

– Почему?

– Этот человек не свободен.

– Понимаю, – кивнула Цзяли. – Но ведь это не значит, что… – Она сделала паузу, а потом продолжила: – Если чувства настоящие, даже брак не должен быть преградой.

Подруга снова улыбнулась, и Цзяли показалось, что в ее глазах блестят слезы.

– Но ты должна сказать мне, кто это.

У Фан сглотнула.

– Я скажу… однажды. Но сейчас мне нужно сообщить тебе кое-что еще.

– Да? – прошептала Цзяли, немного встревожившись.

– Я решила оставить революционную работу. И объявила товарищам, что больше не буду в этом участвовать.

– Ох, У Фан!

– Я солгала тебе, Цзяли. Сказала, что еду в Пекин по делам больницы, но это было не совсем так. – У Фан говорила тихо, приглушенно. – «Общество Нового Китая» созвало экстренное собрание – вот почему мне пришлось уехать так внезапно. И пока я была там… О, все так ужасно!

Она рассказала Цзяли об отставке брата, многочисленных арестах и дерзком плане Ду Вэя убить высокопоставленных маньчжурских аристократов и чиновников. Подруга слушала внимательно, почти не моргая.

– Я просто ужасно чувствовала себя вдали от Фуди, от тебя… В Пекине так холодно и мрачно. А потом… – У Фан содрогнулась при этом воспоминании, – однажды мою карету остановили у Цайшикоу, где осенью устраивали казни. Мы долго стояли. Там собралась огромная толпа, и мы находились далеко от самого места, но я услышала… крик женщины.

– Я читала, что в этом году казнили бунтовщиков, – прошептала Цзяли.

– Среди них был друг моего брата, и я вдруг осознала, как ужасно будет тем, кто меня любит, если со мной что-то случится. И поняла, что просто не в силах этого вынести… – Голос У Фан дрогнул.

– Ох! – Цзяли притянула ее к себе.

Уткнувшись лицом в плечо подруги, У Фан тихо зарыдала.

– Теперь ты знаешь, кто я на самом деле: трусиха и предательница. Как я посмотрю в глаза тем, кто на меня надеялся? Я ничтожество, полное ничтожество!

– Это ты-то трусиха и предательница? Ничтожество? – Цзяли отстранилась от У Фан. – Запрещаю тебе так говорить! Да на тебе же все держится – ты опора для девочек в школе, для пациентов в больнице, для всех тех женщин, которым помогла. И к тому же, – она сжала руки подруги, – ты для меня все!

«Ты для меня все?» У Фан вгляделась в глаза Цзяли и увидела только заботу и нежность. Ничего больше там не было, и она с горечью осознала, что всегда искала «что-то еще».

«Слава Будде, Цзяли так и не узнала правду», – подумала она с горькой благодарностью, продолжая плакать в ее объятиях: по крайней мере, хоть их дружба сохранится.

После вчерашних откровений подруги У Фан со всех ног бросилась домой и упала в постель, надеясь уснуть до того, как разрыдается. Она ненадолго забылась, а потом, окончательно проснувшись и лежа в полной темноте, провела остаток ночи в мучительных раздумьях: стоит ли признаваться Цзяли в своих чувствах? Она почти не сомкнула глаз до самого рассвета, однако так и не определилась. А вот теперь наконец-то поняла, что никогда не расскажет правду: следует смириться. Приняв такое решение, У Фан испытала некоторое облегчение, хотя ее и пугало, как Цзяли отреагирует на то, что она скажет дальше. Но это будет чуть позже…

А пока ее мокрое от слез лицо было рядом с лицом Цзяли; они сидели, обнявшись, с закрытыми глазами, наслаждаясь близостью.

– Скажи, что ты рада за меня, – наконец нарушила молчание Цзяли. – Что прощаешь за то, что я ничего не рассказывала тебе в письмах… Что он тебе нравится.

– Кто?

– Чарльз, разумеется.

У Фан мягко отстранилась, и Цзяли удивленно прошептала:

– Ты ведь одобряешь мой выбор?

– Это неправильно, Цзяли.

– Потому что я замужем?

– Не в этом дело. Чарльз не сможет дать тебе ничего, кроме боли и страданий.

– Но я несчастна в браке!

– Нет идеальных браков. У тебя есть уважение, безопасность… друзья!

«У тебя есть я!» – хотелось закричать У Фан, но слова застряли у нее в горле.

– Какое мне дело до уважения и безопасности?

– Подумай хорошенько, Цзяли. Давай рассуждать здраво: вступив в связь с Чарльзом, ты навлечешь на свою голову позор, тебя будут презирать.

– Кто?

– Ну… Те, чье мнение… важно.

– Ты это серьезно? – Цзяли повысила голос. – Можно подумать, ты не знаешь меня! Да что с тобой сегодня такое?

– Я… просто забочусь о тебе… – У Фан замолчала. Она ведь говорит искренне, почему же ее слова звучат так фальшиво?

– Я поняла! – Внезапно разозлившись, Цзяли отпрянула и наставила на нее палец. – Ты ревнуешь!

– Что?!

– Ты всегда твердила, что не любишь Чарльза, но на самом деле это неправда. Ты не можешь смириться с тем, что мы счастливы! – Голос ее аж дрожал от возмущения.

– Что за нелепость! – Теперь У Фан вспыхнула от гнева.

– Разве это неправда?

– Правда в том, что я не хочу, чтобы ты страдала! Даже Чарльз проявляет больше благоразумия, чем ты!

– Чарльз? – Цзяли побледнела. – Что ты имеешь в виду?

– Я поговорила с ним начистоту.

– Что ты сделала?!

– Мы обсудили ситуацию, и он согласился, что это безумие.

– У Фан, как ты посмела! – Глаза Цзяли сверкнули.

– Он уезжает из Фуди. Ищет новое место на севере.

– Это ты вынудила его уехать!

– Нет, Чарльз сам так решил. Вот, пожалуйста, записка от него, если не веришь. – И она протянула подруге сложенный пополам лист бумаги, наблюдая, как та жадно пробегает глазами по строчкам.

У Фан солгала. На самом деле она сегодня утром разыскала Чарльза. Узнав, что Чарльз вот уже несколько дней не появлялся в школе, отправилась в военно-морское училище и подстерегла его возле класса, дождавшись, пока он закончит урок, чтобы поговорить. Чарльз, казалось, ничуть не удивился, увидев ее. Вор, пойманный с поличным, не мог бы быть покладистее. Он полностью признал все, в чем его обвиняли.

И как же она была несправедлива, свалив всю вину на него, когда, оказывается, это Цзяли первой пыталась его поцеловать! Теперь У Фан даже жалела Чарльза, поскольку не могла забыть, какое у того было лицо, когда он писал записку. Они стояли в оживленном коридоре, курсанты и преподаватели шли мимо непрерывным потоком, некоторые бросали на них любопытные взгляды, но Чарльз, казалось, никого и ничего вокруг не замечал. Склонившись к подоконнику, он сосредоточенно и старательно выводил под диктовку У Фан слова, которые должны были разрушить его – их с Цзяли! – счастье. Но Чарльза не нужно было убеждать в правоте У Фан: он считал, что она имела полное моральное право вмешаться и что так и впрямь будет лучше для всех. Вручив записку, он лишь коротко кивнул ей, прежде чем уйти.

Цзяли медленно подняла глаза, и У Фан показалось, что в хорошо знакомых ей черных зрачках заплясали огоньки. Она испугалась.

«Пожалуйста, Цзяли, пожалуйста, не смотри на меня так», – беззвучно умоляла У Фан, делая шаг вперед, но подруга не видела протянутой руки.

– Ты настолько меня ненавидишь? – Ледяной голос Цзяли обжег ее.

– Пожалуйста, успокойся…

– Как ты могла лишить меня последнего шанса на счастье? – Лицо Цзяли застыло в гримасе ненависти.

– Поверь, Чарльз не сделает тебя счастливой! – У Фан задыхалась, словно в кошмаре. – Прошу, выслушай меня…

– Ты забываешь, что это моя жизнь! Кто дал тебе право решать за меня?

У Фан сглотнула.

– Вообще-то, решение принял сам Чарльз. Ему пришлось бы уехать в любом случае… – Она отвела взгляд. – Наши страны на пороге войны.

– Ты все выдумываешь, чтобы мне насолить! – В голосе Цзяли звучало недоверие.

– Я узнала об этом в Пекине. Чарльз и все прочие иностранцы покидают Фуди. Когда начнутся бомбардировки, мы станем врагами.

– Да будь он хоть самим дьяволом, я люблю его! Никто не встанет между нами. А ты… – Цзяли бросила на нее уничтожающий взгляд, – ты уже сказала достаточно. А теперь уходи.

Даже сквозь боль У Фан не могла не восхищаться подругой. Как страстно та говорила! Как была прекрасна, защищая свою любовь. Сейчас У Фан любила Цзяли как никогда. Она сказала чистую правду о войне, и все же ей казалось, что это неправильно. Как лжив и жесток к влюбленным этот мир, в том числе и она сама!

– Слышишь? Уходи!

– Но я желаю тебе лишь добра. Не будем ссориться, это вредно для…

– Желаешь мне добра, навязывая свою волю? – язвительно осведомилась Цзяли. – А с чего ты вдруг возомнила себя судьей и непогрешимым авторитетом? Помнишь ту семью с лодки? Ты решила, что «заморская» больница для них – лучший вариант. Знаешь, что они сказали потом?

– Не надо, не продолжай… – взмолилась У Фан, не привыкшая быть объектом гнева подруги. Голос ее при этом звучал приглушенно и жалко.

– «Эта богачка думает, будто все решают деньги. Хвастается, что их лекарства лучше наших. Мы ей не верим». Вот что они думали о твоем вмешательстве. Ты винила в смерти мальчика его родных, считая, что причиной трагедии стало их невежество. Но как насчет твоего собственного высокомерия? Если бы ты попыталась завоевать их доверие, малыш мог бы…

– Хватит уже! – воскликнула У Фан. – Это жестоко и несправедливо! – Ее голос сорвался. – Ты даже не представляешь, как я себя за это корила…

Искренность подействовала: взгляд Цзяли смягчился. У Фан вздохнула с облегчением.

– Я понимаю, что далеко не идеальна. Часто действую, не подумав как следует. Но все, что я делаю, я делаю из лучших побуждений. – Она снова протянула к подруге руку. – Уж ты-то, Цзяли, лучше всех знаешь, какая я на самом деле!

Цзяли опустила глаза, и дыхание ее стало ровнее. У Фан воспрянула духом: ничего страшного, у них ведь и раньше случались размолвки. Как бы тяжело им обеим сейчас ни было, вместе они справятся и все преодолеют. Да, Цзяли обижена и возмущена известием об отъезде Чарльза, и это вполне ожидаемо. Но постепенно здравый смысл возобладает. При этой мысли, возвращаясь к привычной роли в их отношениях, У Фан заговорила с позиции врача:

– Чарльз не подходит тебе. Подумай, если не о себе, то о ребенке. Он достоин лучшей участи.

Взгляд Цзяли вновь стал твердым.

– Ты хочешь настроить против меня даже моего ребенка?

– Я…

– Уходи, У Фан. Я больше никогда не хочу тебя видеть.