Цзяли замерла, прижав руку к губам. Тонкая рисовая бумага, на которой были написаны эти строки, пахла чем-то едва уловимым и знакомым. Она поднесла ее к лицу – да, это тот самый аромат, что окутывал ее, когда она проходила мимо Чарльза в классе. С каким трогательным несовершенством он складывал свои длинные конечности, скрещивая руки и подгибая ноги! Бумага зашуршала о ее щеку, когда она, закрыв глаза, вдохнула глубже.

Мгновение спустя Цзяли развернула лист и продолжила жадно читать:

Неужели Чарльз видит ее такой? Строки звучали высокопарно, но для иностранца…

О небеса! Страницы изысканных комплиментов, которые она поглощала, словно верблюд, истомившийся в пустыне от долгой жажды, – воду. Дважды Ланьлань заглядывала в комнату, и дважды Цзяли нетерпеливо ее прогоняла. Наконец с пылающими щеками она швырнула бумагу на стол. Читать дальше – значит ступить на опасный путь.

Но эти строки Чарльз адресовал ей, Цзяли. В том не было никаких сомнений. Аккуратно написанные двустишия обнаружились внутри очередной книги по астрономии, которую он ей одолжил. Эту книгу в синей обложке принесли несколько дней назад, и она до сих пор лежала на столе нетронутой.

Цзяли стояла посреди комнаты в полной растерянности.

«Невероятно! За столь короткий срок Чарльз просто не мог так овладеть китайским языком, чтобы писать на нем столь изысканные стихи. И все же любовь творит с людьми чудеса.

Любовь… Неужели все это время он?..»

Она должна узнать правду, и немедленно.

* * *

Цзяли и сама не помнила, как оказалась в его кабинете. А потом ее накрыла тревога, но отступать было уже некуда.

– Я пришла вернуть… – Тут ее взгляд упал на стену. – О, это же мой свиток!

Чарльз, ошеломленный ее появлением, переводил взгляд со свитка на гостью и обратно. По спине его бежали мурашки. Лишившись дара речи, он лишь стоял и смотрел на Цзяли – такую свежую в это летнее утро. Что-то блестело на ее коже – возможно, роса, мелькнула у него мысль.

Цзяли глубоко вздохнула и положила перед ним книгу.

– Неужели ты уже успела ее прочитать? – взяв себя в руки, спросил Чарльз самым обыденным тоном.

– Нет. Я возвращаю ее, – дрожащей рукой она указала на книгу, – из-за ее… содержимого.

– Я догадывался, что язык окажется слишком сложным, – улыбнулся он, – но надеялся, что изображения звезд тебя заинтересуют.

– Дело не в самой книге, – Цзяли подтолкнула томик к нему, – а в том, что внутри.

Озадаченный, Чарльз поднял книгу, и листы бумаги выпорхнули из нее, словно птичьи перья. Поймав один, он оживился:

– Где ты, интересно, нашла мои записи?

– Значит, ты не отрицаешь, что они твои.

– Безусловно, это мои бумаги. – Он вчитался в лист, который держал в руке.

– А слова чьи?

Чарльз рассмеялся: Цзяли явно переоценила его владение китайским.

– Уж точно не мои. Я их просто переписал.

– То есть ты не клал это в книгу специально? – прошептала она с полыхающими щеками.

Внезапно до Чарльза дошел смысл сказанного. Сообразив, как Цзяли все это восприняла, он и сам тоже залился румянцем.

– Боже правый, конечно нет! – в ужасе воскликнул он, а затем быстро добавил: – Но подозреваю, что это сделал Лао Линь…

Позвали Лао Линя, и тайна раскрылась: после того как черновики со стихами высохли, слуга, считая неправильным выбросить их, как было велено, по собственной инициативе убрал все внутрь нескольких книг, не поставив хозяина в известность. Чарльз тихонько выругался про себя: он совсем забыл о благоговении, которое испытывают китайцы, в особенности неграмотные, перед письменным словом. Он и сам не раз встречал возле училища нищего с бамбуковой корзиной за спиной и опускал монетки в его протянутую ладонь. Вооружившись длинной палкой с заостренным концом, этот человек подбирал разбросанные по дороге бумажки, чтобы затем сжечь их с должным почтением и не прогневить бога словесности.

Лао Линь дал понять, что таких листков в доме еще много, и вскоре перед ними выстроились книги, под обложками и между страниц которых торчали полоски с черновиками стихотворений. В мгновение ока кабинет Чарльза стал походить на молельню, украшенную хвалебными словами в честь высокочтимой гостьи, которая стояла посреди комнаты, смущенная прочитанным. Почерк был Чарльза, однако слова…

– Можешь идти. – Чарльз отпустил Лао Линя.

Хозяин и гостья молча взирали друг на друга, и каждый испытывал неловкость при мысли о том, как другой мог истолковать эту ситуацию. Наконец Цзяли прервала тишину, негромко спросив:

– Тебе известно, кто автор стихов?

– Понятия не имею. Тебе нужно спросить об этом у моего учителя каллиграфии.

– Ты занялся каллиграфией?

– Ну да, после изучения «Баллады о Мулань» я решил улучшить свой китайский, и, когда Ли Цзянь предложил научить меня каллиграфии…

– Ли Цзянь?

– Да.

– Ясно.

Она недоумевала, как ее переписка с Яньбу попала к Ли Цзяню.

– Я, честно говоря, не все понял и догадываюсь, что речь там идет о чем-то очень личном, но никак не думал, что в этих стихах есть что-то… плохое. – Чарльза обеспокоила внезапная бледность гостьи.

– Не то чтобы плохое… Просто это часть личной переписки между мной и Яньбу, которую мы вели еще до свадьбы.

– Так это любовные письма! – воскликнул он.

– Можно и так назвать, – слабо улыбнулась Цзяли.

– Но как Ли Цзянь их заполучил?

В голосе Чарльза звучало нешуточное возмущение. Он не понимал, как можно вторгнуться в дела столь личные, столь интимные…

– Меня просто удивило, – осторожно начала Цзяли, – что там появилось еще несколько строк, в которых говорится о… происходящем сейчас.

– В смысле, двустишие про чтение научного трактата?

– Да, – ответила она, не глядя на него. – Именно поэтому я и решила, что это ты…

– Ну, признаться, я тоже думал о тебе, когда переписывал это стихотворение… – Чарльз, в свою очередь, отвел глаза.

Оба ужасно смутились. Долгое время ни один не решался поднять взгляд. Чарльз чувствовал себя словно бы обнаженным, необычайно уязвимым – и это странным образом придало ему смелости, чтобы наконец выпалить:

– Я ни к чему подобному не готов! Не сейчас, не сегодня!

Цзяли отступила, ее глаза расширились от этой внезапной вспышки – и при виде слез, струящихся по его лицу.

– Если я оскорбила тебя, предположив…

– Нет-нет-нет! – Чарльз яростно замотал головой. – Дело не в этом, совсем даже не в этом! Просто… – Он глубоко вздохнул, подошел к письменному столу, вынул из ящика фотографию в рамке и поставил ее перед гостьей. – Познакомься с Анной, моей покойной женой. Сегодня ей исполнилось бы двадцать два. Она умерла на корабле, на котором мы плыли в Китай… Мы едва успели пожениться. Я… вспоминал Анну как раз перед тем, как ты пришла… – Он отвернулся.

Цзяли благоговейно, затаив дыхание, взяла рамку. Те немногие сведения о трагически коротком браке Чарльза, что она получила от У Фан, часто заставляли ее задумываться о том, какой была его покойная жена, и теперь Цзяли с интересом разглядывала золотоволосую девушку, сидящую вполоборота на низком табурете. Как и полагалось по обычаю, та выглядела сдержанной и невозмутимой, но Цзяли разглядела в изгибе ее губ и ямочке на щеке готовую прорваться наружу улыбку.

– Чарльз, – прошептала она, не отрывая глаз от фотографии, – она прекрасна, и мне кажется, я уже хорошо ее знаю.

Он молчал, ошеломленный словами и тоном Цзяли. Правда, и другие, кому он показывал снимки Анны, тоже говорили подобное, но их слова звучали фальшиво, как вежливые утешения. Однако, когда это произнесла Цзяли, сердце Чарльза растаяло. Она говорила правду: Анна была прекрасна, и они с Цзяли наверняка поладили бы. Эта мысль обострила горечь утраты, но одновременно принесла и неожиданное утешение.

Боясь, что обидела его, Цзяли поспешно поставила фотографию на место:

– Прости, пожалуйста.

– За что?

– Я не хотела напоминать тебе о…

Увидев заплаканное лицо Цзяли, Чарльз едва подавил порыв обнять ее – он знал, что это утешит и его самого. Но сдержался; чтобы разрядить обстановку, отвернулся и убрал снимок обратно в ящик. Цзяли наблюдала за ним в почтительном молчании. Никогда не любившая прежде, она, как и У Фан, искренне восхищалась Чарльзом.

Он некоторое время постоял около стола, наслаждаясь умиротворением, которое дарило ее молчание. А немного успокоившись, наконец произнес:

– Я мало кому здесь рассказывал о своем коротком браке и смерти Анны. Об этом знают только консул, двое соотечественников, мой слуга Лао Линь, Яньбу, ты… и У Фан.

– Яньбу? – Цзяли едва сдержалась, испытав неожиданный укол ревности.

– Да, но он, кажется, не знает, как на это реагировать, – задумчиво произнес Чарльз. – Мое горе, видимо, смущает его.

Она пропустила это мимо ушей.

– Надеюсь, ты не станешь сердиться, но У Фан немного рассказывала мне про…

– У Фан была первой, кому я открылся. Даже еще раньше консула. – При упоминании ее имени Чарльз оживился. – Я доверился ей, У Фан все доверяют. Я сразу почувствовал к ней расположение, еще на корабле, когда мы только-только познакомились.

– Это когда ты принял ее за японца?

Чарльз в ответ рассмеялся, покачал головой, вспоминая собственную глупость, и атмосфера немного разрядилась.

– Она понравилась тебе, да?

– Не смущай меня еще сильнее, Цзяли, хотя теперь это уже не так просто сделать. Я усвоил несколько уроков смирения. Если уж на то пошло, признаюсь: какое-то время мне и впрямь казалось, будто я влюблен в У Фан!

– Правда? – Она нарочито сохраняла ровный тон.

– Да брось, Цзяли, ты ведь и сама замечала. – Теперь он говорил быстрее, чувствуя себя свободнее. – Думаю, все началось после того, как я рассказал ей об Анне. У Фан проявила такую искреннюю доброту, именно то, в чем я так нуждался… и я растрогался.

– И ты принял это за любовь?

Чарльз кивнул:

– Но потом понял, что на самом деле вовсе не влюблен в нее. Я восхищаюсь У Фан. А кто ею не восхищается? У Фан исключительная женщина, мы все должны благодарить небеса за то, что они послали ее в наш мир.

– Да, действительно, мы все должны благодарить за это небеса, – кивнула Цзяли, испытывая невероятное облегчение.

Воцарилось молчание, и Чарльза вновь поразила мысль, что он находится в окружении покоя – немного нарушенного, но все же покоя. Присутствие Цзяли наполняло собой все вокруг, поглощая его целиком. Что-то незримое связывало их судьбы, и он уже готов был подчиниться неизбежному. Однако, в последний момент осознав опасность, взял себя в руки. И предложил:

– Не хочешь чаю? Я позову Лао Линя.

– Спасибо, не надо. Мне пора. – Цзяли замялась, потом добавила: – Ты же… не скажешь Яньбу?

– Конечно нет.

Она повернулась к двери.

– Постой! – Чарльз поспешно собрал листки со стихами. Бумага была легкой, но слова, которые он вспоминал, казались весомыми в его руках. Вскоре образовалась внушительная стопка, и он, помедлив, положил ее на стол перед Цзяли. – Возьми. Они твои.

* * *

– Со мной приключилась довольно странная история, – позже призналась Цзяли Ланьлань, которая зашла помочь ей подготовиться ко сну.

– Что произошло, госпожа?

– Вот смотри. – Цзяли показала ей стопку листов.

– А, ваши стихи. Как же, я помню эти строки. – Служанка внимательно изучила бумаги. – Но кто их переписал?

– Господин Ча.

– Какой красивый почерк, госпожа, вам не кажется? – восхитилась Ланьлань.

– Согласна, неплохой.

– Но… – Ланьлань нахмурилась, – где же он их взял? Я знаю, что он и молодой господин дружны, но вряд ли господин Янь отдал бы их кому-то, даже господину Ча!

– Яньбу тут ни при чем. А Чарльз даже и не подозревал, что́ это за стихи, – он скопировал их у господина Ли Цзяня, который учит его каллиграфии.

– Интересно, каким образом они попали к господину Ли? Уж точно не от нашего господина: он понимает, что́ значат для вас эти строки. Наверное, во всем виновата Ван Ма – она иногда берет вещи из ваших покоев.

– Допустим. Но как тогда стихи попали от Ван Ма к Ли Цзяню?

– Не знаю, госпожа. – Ланьлань вновь взглянула на листки бумаги и улыбнулась. – Господин Ча так отличается от других заморских гостей. Даже ходит как мы.

– В каком смысле?

– Ну, когда господин Ча носит китайский халат, со спины его можно принять за своего – видели, как он слегка откидывается назад и покачивается при ходьбе? Забавно смотреть.

И служанка передразнила походку Чарльза, отчего хозяйка рассмеялась:

– Хватит, Ланьлань, перестань!

– И есть еще кое-что…

– Что именно?

Ланьлань засмущалась:

– Но вы простите меня за эти слова?

– Это зависит от того, что ты скажешь.

– Господин Ча просто не сводит с вас глаз!

– Что за чепуха! – возмутилась Цзяли, хотя во взгляде ее мелькнула улыбка.

– Не только я одна это заметила, Юэюэ тоже.

– Врунья! Вон сию же минуту, не хочу больше слышать ни слова! – Цзяли вспылила так резко, что служанка потупилась:

– Простите, госпожа.

– И не вздумай проболтаться об этом госпоже У!

– Ну что вы, госпожа! Как можно!

В ту ночь Цзяли спала беспокойно: строки любовных двустиший всплывали в ее снах, смешиваясь с образами Чарльза и Анны, идущих рука об руку. Она проснулась в глубокой тоске.

После того как Чарльз показал Цзяли фотографию Анны, она поняла, насколько сильны его чувства к покойной жене. Надо же, как он ее любил – и, скорбя, продолжает любить. Это вызывало у Цзяли восхищение.