С конца эпохи викингов население Дании стало быстро возрастать, достигнув к середине XIII в. примерно миллиона человек. Данные свидетельствуют о расширении внутренней колонизации. В XI—XII вв. возникло более двух тысяч новых деревенских поселений (без Сконе), до конца XIII в. — еще почти столько же. Некоторые из них существуют по сей день. Чаще всего новые поселения — с топонимами, означающими подворье, место жительства, вырубку (thorp, bpl, rpd), отпочковывались от материнского поселения.
Хозяйство большинства жителей было разнообразным, включало земледелие, скотоводство и различные промыслы. В земледелии господствовали двухполье и легкий плуг, реже тяжелый колесный плуг, рассчитанный на четыре-шесть, даже восемь-десять волов, дренажирование. С XII в. стало распространяться трехполье, особенно в Ютландии. Но при расчистке и обогащении новых земель долго сохранялась практика пожогов. Большую роль играло разведение скота, в том числе крупного рогатого, который, впрочем, долго оставался мелким, низкопородным; его использовали и как тягло. В теплые сезоны скот бродил по обильным выпасам, зимой его содержали в стойлах, и заготовка фуража была для жителей одной из главных хозяйственных забот. Традиционные для равнинной и морской Дании промыслы — наземная и морская охота, рыбная ловля, лесное дело — в XII-XIII вв. расширились: растущая численность населения, торговля, ремесла, рентные обязательства предъявляли все больший спрос на промысловые продукты. Земледелие было экстенсивным, монокультурами почти не занимались. Наряду с рожью и пшеницей сеяли много ячменя и овса. Из огородных культур была популярна капуста. В целом на протяжении столетий продуктивность земледелия (особенно урожайность зерновых) была низкой. Однако общая экономическая роль земледелия в это время изменилась, оно стало абсолютно преобладающим, стабильным источником жизненных средств.
Это обстоятельство повлекло важнейшие социальные сдвиги. Земля стала главной собственностью, и главенствующее социально-экономическое значение получила ее реализация в виде земельной ренты. В Дании раньше, чем в других странах Северной Европы, господствующие позиции заняло крупное землевладение, сложилась вотчина феодального типа.
Датчане расселялись преимущественно деревнями (прежде всего в Ютландии и на Борнхольме), а также хуторами. Деревни имели разную форму, но чаще всего располагались улицей. Через них и от них протаптывались четыре дороги: к торжищу (или к городу), к берегу, к лесу и к месту общинного собрания — тинга. Средняя деревня включала примерно двенадцать дворов. Хутор мог состоять из одного-двух дворов. Двор — горд (gård), как и повсюду в Европе, представлял собой устойчивый хозяйственный комплекс, в который вместе с пашней, жилыми и подсобными постройками отчасти входили угодья: участки леса, луга, реки.
Обычно в горде жила индивидуальная крестьянская семья, которая хозяйничала нередко с помощью одного-двух рабов, а с XII в. — батраков. Хозяйство было натуральным, горд обеспечивал почти все свои нужды за счет труда насельников. Женщины приготовляли немудреную повседневную пищу: вялили рыбу, варили кашу, похлебку и пиво, парили капусту и репу, пекли хлеб; мяса простолюдины употребляли сравнительно немного. Женщины пряли и ткали лен и шерсть, сами готовили себе приданое, умели врачевать. Чаще всего горд населяла малая семья: родители и холостые дети.
Бедный и средний крестьянин еще в середине XIII в. строил дом из дерева или обмазанной глиной плетенки, обычно в одно жилое помещение, с земляным полом и без окон. Центр дома — очаг, он давал свет и тепло, на нем же готовили пищу. Крышу крыли дерном, реже соломой. Зимой там же подчас содержали телят и другой молодняк. Одежду изготовляли из вадмеля, грубой домашней шерстяной ткани, обычно коричневых тонов; шили не без изящества, платья украшали пуговицами и застежками. Постоянно носили вещи из кожи и меха.
Род, родовая община в это время уже не был реальной хозяйственной единицей. Внутренняя колонизация, церковь, город, новые типы сообществ (профессиональные гильдии, дружинные и духовные братства и др.), развитие индивидуальной семьи разрушали основы родовых отношений, а переход значительной части крестьянской земли в руки господ нанес им последний удар. Правда, кровнородственные связи сохранялись долго. В деревнях и хуторах многие соседи все еще состояли в родстве. В конце эпохи викингов женщина, ставя рунический камень в память о муже, называла себя «сестрой Ульва»: родство по крови оказалось более важным признаком, нежели принадлежность к семье мужа. Не исчезло и обозначение по материнскому роду: так, короля Свена называли Эстридсеном по матери (т.е. «сыном Эстрид») — ее род был выше отцовского. Однако родичи (slegtr, frændr) уже не претендуют на имущество отдельных семей рода. Выморочное имущество (danefæ), согласно ютландскому праву, отходит королю, и он же, а не родичи, получает часть судебных штрафов. С XI в. изменяется наследственное право. При наследовании недвижимость делилась на доли, из которых каждый сын получал «по главной доле» (hovidlot), а дочери — лишь по ее половине. Дарить, в том числе монастырю, «главные доли» не разрешалось. Имущество супругов не смешивалось, в том числе при наследовании. Из недвижимости мужа жена могла распоряжаться лишь «утренним даром», который ей предподносил супруг после первой брачной ночи; в знатной среде это было целое имение, которое становилось обиталищем вдовы. Действие этих общих правил сосредоточивалось соответственно в круге землевладельцев, который все более сужался. Отсутствие майората способствовало раздроблению владений, в среде крестьян это стимулировало внутреннюю колонизацию и растаскивание общинных земель. К концу периода число людей, вообще имевших право на свою землю, включая господ, сократилось до трети населения.
Односельчане или соседи-хуторяне объединялись в соседскую общину. Они совместно владели лесами, рыбными ловищами, выпасами, общими угодьями — альминдингом (allminding, «земля всех людей») деревни или сотни. Из него предоставляли в индивидуальное пользование части угодий, а также дальние пашни. При этом действовало правило: усадьба — мать поля», т.е. угодья делились пропорционально размеру основного землевладения, которое входило в горд и составляло определенную долю территории деревни — боль (bol). Например, тот, кто имел в деревне из двенадцати дворов полный боль, получал 1/12 ее угодий, а тот, кто имел захудалый двор в 1/4 боля (фердинг), — только 1/48. Датский боль (лат. mans), подобно немецкой гуфе и английской гайде, в принципе составлял территорию, которую можно было обработать одним плугом. Обычный полнонадельный двор того времени оценивался в одну марку золотом. В системе денежного счета марка равнялась 8 эре, 24 эртугам, 240 пеннингам. Соответственно рассчитывались и размеры земли: маркланд включал 24 эртугланда и т.д. Таким образом, датская община была организована в соответствии с общим принципом западноевропейской соседской общины-марки, с ее переделами угодий, чересполосицей и неизбежным принудительным севооборотом. Собираясь на свой сход (ting), члены общины решали вопросы о границах участков, прирезках земли и наделении землей новопоселенцев, о выполнении важных общественных обязательств: охране побережий, постройке и починке мостов и дорог, о налогах. Сход мог наложить наказание на нарушителей общинных распорядков. В рассматриваемый период общинные дела решались самыми зажиточными крестьянами — бондами, которые владели и самыми крупными гордами общины.
Во второй половине XI в. в Дании уже существовали обширные земельные комплексы короля, господ, церковных учреждений. Впервые мы узнаем об этом из дарственной грамоты (gavebrev) 1085 г. Кнута Святого Лундскому собору, дарственной короля Нильса бенедиктинскому монастырю в Оденсе и завещания архиепископа Абсалона. Какой характер имели эти владения? В эпоху викингов в Северной Европе господствовала так называемая переходная вотчина — поместье дофеодального типа, где барское хозяйство обслуживалось преимущественно трудом рабов и колонов. Изживание рабства начиная уже с XI в. свидетельствует об изменениях в поместном хозяйстве. В XI—XIII вв. имение крупного для своего времени земельного собственника представляло собой раннефеодальную вотчину. В ней была усадьба господина (by, лат. curia) с его доменом, т.е. собственным хозяйством, которое занимало примерно ½ или ⅓ земли данного владения и состояло из построек, пашен, выпасов и разных других угодий, мельниц с угриными садками и т.д. Остальную землю имения занимали ее держатели, иногда по две и более семей на одном наделе.
Господа все активнее увеличивали земельные владения, покупая, выменивая, отсуживая и отбирая силой то хутор или двор, то пустошь или островок. Постепенно большая часть земли сосредоточилась у светских и духовных господ. Уже в XII в. были знатные господа, воздвигшие свои замки, которые обслуживали сотни зависимых крестьян. До 5% освоенной земли попало в руки королей.
Знать не была многочисленной: несколько десятков родов, связанных узами родства между собой и с правящей династией. Но этот круг семей обладал в стране реальной властью. Можно предположить, что ряд знатных родов вел свое происхождение от племенной знати, которая еще с эпохи викингов включилась в служилые отношения с королем, обычно в составе высшего слоя его приближенных — своего рода старшей дружины. Одновременно расширялась прослойка служилой знати, происходившая из верхушки бондов, поступавших на службу в ту же королевскую дружину — хирд (bird).
Впрочем, подавляющую массу формирующегося дворянства составляли не магнаты, а мелкие собственники, зачастую однодворцы, по имущественному положению сходные с богатыми крестьянами, но отличавшиеся от них сословными привилегиями. Многие господа, подобно крестьянам, строили свои дома из дерева или обмазанных глиной плетенок. В 1359 г. один ютландский дворянин был удивлен тем, что в Зеландии строят крепости из дерева и глины, с соломенной крышей, хотя и ютландские бурги нередко были такими же. Эти укрепления не могли противостоять профессиональной армии. Каменные замки казались колоссами и очень импонировали. Возводить их было под силу лишь королю и самым богатым магнатам. Поскольку строительного камня не хватало, при возведении замка сплошь и рядом разбирали старые постройки Например, на замок в Рандерсе пошли камни из И церквей местных приходов Особенно мощные замки с рубежа XII—XIII вв. строились для защиты от нападений с моря (Сённерборг, Фаборг, Свеннборг, Нюборг, Калуннборг, Вордингборг и др.).
Традиционной чертой датских господ, закрепленной особенностями местной жизни, было их постоянное и личное занятие хозяйством: сельским, мореплаванием, торговлей. Но знатные датчане все охотнее заимствуют континентальный образ жизни. Хронист из Любека писал, что, хотя датские господа как морские люди и согласно своим обычаям носят кожу и меха, они «следуют другим» в одежде и оружии, «носят лен и пурпур» (т.е. дорогую шерсть. — А.С.). Они посылают сыновей в Париж — изучать не только богословие, но также манеры и моды, и узнать мир.
Очень быстро в число крупнейших землевладельцев страны вошли епископы, церкви и особенно монастыри. Церквей в то время — маленьких, компактных, — было много тысяч; из них более 1700 дошли до наших дней, в том числе около 1500 — от времени Вальдемаров. По некоторым сведениям, уже к концу XII в. в стране было несколько десятков монашеских обителей, включая женские. Первым в Дании стал августинский монастырь (1060-е гг.), затем в Роскилле появился бенедиктинский. В середине XII в. с помощью колонии франкских монахов из Ситэ архиепископ Эскиль создал цистерцианский монастырь. Эскиль пригласил также монахов-бернардинцев из Клерво, премонстрантов и др., а Абсалон — французских картезианцев и т.д.; монахи, особенно цистерцианцы, были искуснейшими земледельцами, а монастыри, возможно, крупнейшими землевладельцами тогдашней Дании, причем в них особенно поощрялась барщина. Нищенствующие монахи, особенно доминиканцы и францисканцы, играли в Дании (как, впрочем, и во всей тогдашней Западной Европе) большую роль — и не только при основании монастырей и в миссионерской деятельности. Отказавшись от изоляции, характерной для раннего этапа этих орденов, они проявляли большую общественную активность, стремились постоянно быть в гуще жизни; не случайно их обители устраивались почти исключительно в городах и пригородах. Гибко толкуя изначальные установки своих уставов на личный труд, бедность и подаяние, эти ордена постепенно стали одними из самых богатых и влиятельных, заняли весьма заметное место в хозяйственной и политической жизни Дании. Доминиканцы и францисканцы непрерывно передвигались с места на место, путешествовали по датским землям, по всей Скандинавии, на континент и обратно. Они немало способствовали международным связям Дании, в том числе культурным.
Политика датских королей, в середине XI — середине XIII в. твердо опиравшихся на церковь, очень способствовала росту церковно-монастырского землевладения. Дарения, вклады, завещания монастырям и церквам проходят через многие королевские грамоты, начиная со св. Кнута. Подчас пожалования были весьма значительными, например, король Вальдемар I пожаловал Кнутскому монастырю в Оденсе владения в 30 болей, со всеми постройками и угодьями. От простых людей поступали мелкие пожертвования, но их общая масса была также внушительной. Кроме того, церкви и монастыри скупали землю, получали ее под ссуды и, наконец, получали многочисленные пожалования деньгами и прочим движимым имуществом. Белое духовенство отчисляло по обычаю в свою пользу 2/9 или 1/3 от папской десятины.
Постепенно, начиная с рубежа XI—XII вв., датские феодалы превращаются в привилегированное сословие — дворянство (adel). Дворяне обладали свободой от повинностей в пользу государства, прежде всего налогов и штрафов, что составляло основу столь хорошо известных средневековой Европе «иммунитетов» (неприкосновенности). Дворянство как господствующий класс-сословие Дании состояло из двух групп: духовных и светских господ.
Духовные господа добивались освобождения от налогов, военной и прочей службы государству и вообще любых вмешательств светских властей в дела церкви, в ее судопроизводство, отношения с крестьянами и т.д. Сначала появились привилегии крупным духовным учреждениям: епископствам, аббатствам. Первый известный документ, где это фиксируется, — уже упоминавшаяся дарственная грамота св. Кнута (1085); там говорится об освобождении всей собственности Лундского кафедрального собора, его доходов и доходов пасторов от любых изъятий (за исключением штрафов в 3 марки). Затем согласно дарственной короля Нильса от начала XII в. бенедиктинский монастырь в Оденсе, где монахи составляли также соборный капитул, был «навечно» освобожден от обязательств в пользу короны. Аналогичные привилегии даровал Вальдемар I монастырю св. Кнута в Оденсе в 1180. Затем последовала вереница аналогичных грамот. Борьба датской церкви за иммунитеты, которая особенно усилилась в XII — начале XIII в., опиралась на политику папства, в частности на решения Третьего и Четвертого Латеранских соборов, выступивших против светских посягательств на любую собственность церкви. Свое официальное закрепление церковные иммунитеты получили в 1241 г.: согласно Ютландскому праву все церкви, монастыри и все священнослужители, «живущие в целибате»[12], освобождались от любых воинских и налоговых обязательств.
Рядовые и низшие дворяне (lavadel) являлись военнослужилыми людьми короля. Воинская организация прошлой эпохи, состоявшая из двух элементов — лединга (ополчения бондов) и хирда (небольшой личной дружины короля), — теперь отходит на задний план. Ведущее место получает рыцарская служба. Профессиональные воины, вышедшие из хирда и верхушки лединга, образовали новый слой господ, так называемых херреманов (herreman, букв, «человек господина», в латинских документах miles или homo domini). С введением постоянных налогов херреманы получили налоговый иммунитет взамен постоянной воинской службы, закрепленной клятвой верности. Одновременно выстраивается градация вассальных отношений и прав внутри слоя господ, прежде всего в отношении службы. Ютландское право, например, точно указывает, что король может «брать людей» по всему государству, «где хочет», герцог — в своем герцогстве, члены королевской семьи и графы — лишь в своих владениях или ленах. А епископ может брать людей «только в своей епархии».
Что касается земледельцев — держателей земли дворян и церкви, то они освобождались от ординарных поборов короны лишь по особым привилегиям, которые, впрочем, к началу XIV в. охватили земли всех дворян. В результате король мог требовать с земельных держателей только экстраординарные платежи.
Верхушку дворянства составляли те, кого Саксон Грамматик называет магнатами и нобилями. В их числе была титулованная знать — герцоги, графы, но также и просто «господа». Затем шли херреманы — рыцари и так называемые вэпнары, т.е. дворяне, не имевшие рыцарского звания (букв, оруженосцы). Как общее обозначение применяется и термин «добрые люди».
Каждому херреману, согласно ютландским законам, полагалось иметь «полное вооружение» (fulde vaaben) или «народное оружие» (folkevaaben): меч, железный шлем, пику, кинжал, амуницию для себя и коня и собственное содержание. За службу херреман получал жалованье (maale), что было, конечно, новшеством. Херреман должен был владеть известной недвижимостью. Его минимальный полный надел, так называемый «плуг земли», составлял примерно три полнонадельных крестьянских двора, т.е. тогдашних три боля, и оценивался в три марки золотом. Херреман мог приобретать сколько угодно земли сверх полного надела, но ни в коем случае не уменьшать его, иначе он лишался службы и становился тягловым крестьянином. Херреман был обязан являться к королю по его первому требованию — будь то смотр, военная тревога, торжественная встреча, участие в эскорте при дипломатических поездках и т.д. Не явившийся на вызов платил штраф. В то же время граница между низшим дворянством и тяглым населением оставалась формально открытой. Свободный крестьянин, способный нести рыцарскую службу, мог перейти — и переходил — в категорию адель. Обедневший дворянин, каких было немало, опускался в податную категорию.
Господа вели активный образ жизни: много разъезжали, воевали, посещали праздники и тинги своих ландов. С середины XIII в. в практику вошли собрания магнатов. Короли очень считались с мнением господ. Вальдемар II не только созвал их в 1241 г., чтобы утвердить Ютландское право, но в самом кодексе зафиксировал правило, согласно которому «король должен собирать сторманов на совет» (mpde, лат. consilium). Это был зародыш датского парламента.
Так в Дании сформировался высший феодальный класс-сословие, господство которого опиралось на крупное землевладение, военно-государственную службу и руководство политической жизнью страны.
В XII—XIII вв. датские крестьяне превратились в зависимый класс, где были представлены все градации неполноправия. Основные слои крестьянства — это мелкие наследственные землевладельцы-одальбонды, лично свободные и обязанные тяглом только государству, и разного типа земельные держатели, которые подвергались внутрипоместной, частносеньориальной эксплуатации.
Одальбонд как человек, обладавший землей (iorthaeghandae man), имел особый статус: статус лично свободного, незнатного, но правоспособного мелкого хозяина, который, по словам законов, «может сам себя содержать». Он полноправный член общины, участник тинга и ополчения. Согласно Ютландским законам, владения свободного крестьянина, его основной «плужный надел» (plovsæqe) рассматривался как одаль (odal, odei), т.е. полная лично-наследственная земельная собственность. Полный одаль — это одна марка земли, и одальбонд, не желавший потерять независимость, должен был любой ценой сохранить эту норму. С земли, приобретенной — обычно прикупленной — сверх одной марки, полагалось уже нести службу (111:15).
Однако к XIII в. положение одальбондов, этих гордых и вольнолюбивых наследников былых общинно-пламенных свобод, изменилось. Их узкая верхушка, владельцы укрепленных и многонаселенных гордое, фактически превратилась в мелких вотчинников. Подавляющая же часть одальбондов снизила свой статус. Они потеряли решающий голос в государственных делах, но в то же время были обязаны платить государственные налоги. Иначе говоря, они превратились в неполноправных, зависимых от государства земледельцев. Численность одальбондов резко сократилась, особенно с середины XIII в., когда буквально тысячи крестьян-хозяев потеряли свою землю и стали держателями чужой земли. Во всяком случае, если к началу периода они еще владели большей частью гордое в стране, то к концу XIII в., по некоторым подсчетам, — не более чем третьей частью. Процесс разорения бондов в Дании, таким образом, проходил быстрее, чем в Норвегии, и, тем более, соседней Швеции (где бондам еще в конце средних веков принадлежала половина всех усадеб).
Причин гибели свободного крестьянства было много. Выход на первое место малой семьи, земельные захваты господ и короны, соединение крупной земельной собственности с политической властью, усиление государства и бесконечные войны — все эти общественные условия неизбежно вели к обеднению свободных крестьян и выпадению их из своего слоя. Особенно развились в то время отношения долговой кабалы и так называемых «дарений». Свободный крестьянин, неспособный себя прокормить или защитить, передавал свою недвижимость в «дар» (хорошо известный Западной Европе прекарий) какому-либо состоятельному и сильному господину, становясь его земельным держателем или даже холопом. Такого человека выразительно называли «флетфёринг» (flætfpring) — тот, кто сел на скамью для слуг». Отношения «дара» весьма часто были следствием именно долговой кабалы, причем если имущества должника не хватало на покрытие долга или судебного штрафа, он «отрабатывал телом», превращаясь в кабального холопа — трэля. Таких кабальных холопов встречал в Сконе еще Адам Бременский в 70-е годы XI в. В XII—XIII вв. труд «штрафных трэлей» использовали повсеместно, особенно в усадьбах короля.
Государство стремилось сохранить контингент свободных крестьян-тяглецов как свою финансовую и военную опору. Оно ограничивало «дарения», передачу земли церкви и подчас даже оставляло в рядах одальбондов людей с неполным наделом. В то же время именно государство, с его налоговым и правовым нажимом, способствовало сужению слоя свободных бондов и, что не менее важно, снижению его социальных позиций. Свою роль сыграло здесь и формирование земельной регалии короны — ее верховного права на боды, земли и их содержимое по всей стране. В датских хрониках XII в. — Саксона Грамматика и Роскилльской (около 1150 г.), говорится о нарушении королями прав крестьян на заимки из общественной земли (из communia), о пожаловании королями частным лицам прав на общинные леса и т.д. Ютландское право (1:53) утверждает право короля на весь альмендинг как его собственность. Теперь общинники потеряли право рубить в лесу деревья, пасти там свиней и т.д., за возвращение которого они постоянно боролись. Кроме того, короли объявили верховной собственностью и большинство захваченных ими колонизованных земель, так что жители этих земель и новые поселенцы превращались в держателей короны. Одальбондам удавалось сохранить за собой только худые земли.
В этот период в Дании завершилось формирование регулярных налогов, которые основной тяжестью легли на крестьян. Первый регулярный побор был, видимо, установлен в пользу церкви: зерновая десятина первой половины XII в. Около 1200 г. было введено государственное поземельное обложение. В XIII в., согласно Ютландским законам, короной взимались три основные подати. Самая тяжелая — ежегодный поземельно-подворный налог (stud, букв, тягло), пришедший на смену кормлению-полюдью. Этот налог взимался с так называемого плуга, т.е. «плужного надела», обычно деньгами. Известно, что в Зеландии, вместе с островами Мён, Фальстер и Лолланн, «плужную подать» должны были платить 10 тыс. хозяйств (что дает представление и о численности там одальбондов). Другая повинность — отработка (inde): работы на королевском дворе, починка и строительство дорог, выполнение заданий чиновников короля. Третьей регулярной повинностью был лединг (leding) — продуктово-фуражная повинность, заменившая собой личную службу в ополчении и взимавшаяся часто пшеницей. «Земельная книга» Вальдемара II (1231) дает яркое представление о составе и размерах тогдашних налогов. Они измерялись в деньгах, но взимались также натурой (разное зерно, масло, свиньи, возы сена и т.д.). Объем каждой повинности был, видимо, небольшим, но в сумме они были обременительны. Кроме того, прибрежные крестьяне несли сторожевую службу и снаряжали (либо оплачивали) суда с их командой, а все крестьяне были обязаны предоставлять постой — гестинг (gæting) чиновникам и войнам короля. Если к этому добавить судебные штрафы, то сложность положения вольных бондов становится очевидной. К тому же сбор налогов возлагался королем на его ленников — крупных землевладельцев, которые злоупотребляли своим положением: взимали с крестьян двойные подати, присваивали судебные права и штрафы и т.д.
Регулярные налоги рассматривались одальбондами как потеря свободы и присвоение королем их прав на наследственную землю. Не случайно введение налогов, а позднее указы о дополнительных поборах нередко вызывали народные восстания. Так, крупные мятежи произошли в 80-е гг. XI вв. в Сконе при попытке обложить крестьян церковной десятиной, отмены которой они тогда добились. Или — там же в середине XIII в. при попытке собрать «плужную подать». И вообще до конца классического средневековья одальбонды выступали активной силой антиправительственных мятежей, требуя «древних свобод».
Итак, с введением постоянных налогов одальбонды превратились в государственных тяглых крестьян.
Что касается частносеньориальных, поместных крестьян, держателей земли господ, то в целом их положение отличалось гораздо большим сословным неполноправием. В эти столетия они подразделялись на несколько групп: полностью (лично и поземельно) зависимые держатели, лично свободные срочные держатели, хусманы (хибарочники), дворовые холопы и батраки-наймиты.
В эпоху викингов в имениях знати полностью несвободные люди-трэли (сервы латинских документов), видимо, преобладали. Отменить трэльдом, исходя из церковного права и хозяйственной целесообразности, пытался уже св. Кнут, но еще в завещании Абсалона (конец XII в.) есть раздел о рабах, которым даруется свобода; почти все они были дворовыми холопами.
В первой половине XIII в. еще действовал особый комплекс законов о рабах — Трэллерэттен, включенный в областные законы. Из них, в частности, видно, что трэльдом XII — начала XIII в. уже включал несколько типов личной зависимости, в разной мере сочетающих реликты древнего домашнего рабства и так называемую крепостную (лично-наследственную и поземельную) крестьянскую зависимость, хорошо знакомую по раннесредневековым материалам Западной Европы. Эти градации определялись занятием и происхождением трэля, его местом в имении. Различались трэли, «выросшие в доме» и купленные, ставшие трэлями вследствие пленения, «дара», штрафа или долга. Но полный трэль в документах того времени — это прежде всего домашний холоп.
Полный трэль был бесправен, отчуждался, подобно крупному скоту, и стоил — если был молод и крепок — примерно столько же, сколько четыре взрослых быка. Виру (штраф) за нанесение ему увечий получал господин, и эта вира была много ниже, чем штраф за свободное лицо, занятое таким же видом труда. Например, вира за хускарла (домашний слуга, охранник)-трэля была в 10 раз меньше, чем за хускарла-вольноотпущенника, и в 20 раз меньше, чем за хускарла — сына вольноотпущенника. Некоторые трэли были в привилегированном положении: например, управляющий-брюти (bryti, лат. villicus) или старшая служанка, которой дозволялось «сидеть рядом с госпожой», или те холопы, которые сопровождали господина в ледингах. Часть королевских брюти в XIII в. вошла в господствующий класс. Трэлей держали и зажиточные крестьяне. Общее число холопов в стране до XIII в. было значительным: до нескольких десятков в имениях господ, по два-три батрака — в гордах одальбондов. Датчане, как и все скандинавы того времени, охотно покупали рабов, обращали в трэлей пленников, добытых в северных крестовых походах.
Освобождался холоп обычно за выкуп или по завещанию владельца, но без земли. Часть трэлей получала от господина в держание землю — обычно не более 2/3 свободного держания. Такой трэль назывался фестер (fæstere, от fast — «крепкий» (господину)). Фестер обзаводился жилищем и каким-то имуществом. Он не имел права на землю и голос в общественных делах, подлежал суду господина, но мог защищать себя в суде, свидетельствовать по уголовным делам, участвовать в лединге. Его повинностью была отработка (arbeidet), в которой нуждались усадьбы с относительно обширным доменом: не случайно эта категория скандинавских держателей получила наибольшее распространение именно в Дании. Фестера часто сажали на новину, удаленную от центральной усадьбы, где он через несколько поколений превращался в лично свободного срочного держателя[13].
Последний контингент формировался также за счет разоряющихся одальбондов. Безземельные свободные крестьяне (insider, innaesmaen), которые фигурируют в Ютландском и Сконском областных законах, возможно, существовали уже в эпоху викингов; постепенно они стали основой категории свободных поместных держателей — ландбу (landbo). Ландбу упоминаются уже в первых дипломах (конец XII в.), и разделы о них заняли большое место в законах первой половины XIII в., что свидетельствует о значительной деградации одальбондов к этому времени.
Обе группы поземельно-зависимых людей — из бывших рабов и из бывших бондов — постепенно сливались. И судя по всему именно в XIII столетии окончательно сформировалась категория поземельно-зависимого крестьянства — держателей господских земель, или фестеров.
Срок договора держателя был средний, обычно шесть-восемь лет, но иногда и год. И хотя на практике они держали землю из поколения в поколение, договор все же перезаключался, и их земельные права не обеспечивались. Рента была более чем наполовину натуральной и включала несколько повинностей и служб: продуктовый оброк (landgilde), который достигал одной шестой и более урожая; барщину (hoveri) — до десяти дней полевых работ ежегодно; лесную повинность; строительные задания; извозную повинность. Договор сопровождался внушительным взносом — «подарком», «угощением». На держании полагалось производить ремонтные работы и вносить ряд оговариваемых законом улучшений. Держатели оставались лично свободными, но постепенно их прикрепляли к земле. Уже в Ютландских законах есть положение о так называемом ворнед (warneeth, 111:6). Ворнед — это ограничение перехода держателя и, одновременно, соответствующий статус самого держателя. В частности, такие держатели были заняты прежде всего барщиной (так называемые ude dags bonder). Закон 1304 г. подтвердил ворнед, запретив держателям переход к другому господину.
Фестеры участвовали в ополчении, были членами общины, но, в отличие от соседей-одальбондов, не могли занимать должности в общине, херреде-сотне и ланде, быть тингманами, т.е. полноправными участниками схода в любой из территориальных единиц, и вмешиваться в решение дел о земле. До известного времени они, как говорилось, несли и государственное тягло. Таким образом, держатели жили намного тяжелее и были значительно более неполноправными, нежели одальбонды, а их юридическое положение в Дании было приниженнее, нежели в Швеции.
Еще более низкую группу крестьянства составляли хибарочники-хусманы (husmand, garth saettae, gaardsaede, лат. inqvilinus), которые держали жилище с огородом, но без пашни и пастбища. Они несли барщину при помощи хозяйского скота, занимались ремеслами и промыслами. Вероятно, многие из них происходили от освобожденных без земли усадебных холопов.
Наконец, в деревенской среде существовала и категория наемных работников, в том числе личная прислуга господ и батраки. Последними обычно становились бездомные люди, так называемые лёскеры или лёсинги — «лишенные [всякого достояния люди]». В XIII в. все батраки уже рассматриваются как лёсинги. Они были бесправными на всех уровнях общественной жизни, подлежали принуждению к труду по найму и обычно попадали в личную зависимость от домохозяина.
В целом же нельзя не отметить, что датское крестьянство, сформировавшееся как общественный класс к середине XIII в., испытывало больший феодальный гнет и неполноправие, нежели крестьянство в сопредельных странах Северной Европы.
Одальбонд, ландбу или фестер, хусман — все они жили по соседству, имели общие дела. Но общественные перегородки между ними соблюдались. Это сказывалось, в частности, на брачных отношениях: ведь в то время брак не только в королевской или господской семье, но и в крестьянской среде был прежде всего хорошо обдуманной сделкой, когда стороны стремились возвысить или хотя бы не потерять свой статус и доходы. Охраняя социальные различия, закон, однако, не делал их непреодолимыми. Например, ребенок от наложницы-рабыни мог получить долю наследства и другие права своего отца, если проходил через сложную процедуру «введения в [свободный] род».
Ведя натуральное хозяйство, сельское население фактически на протяжении всего средневековья обеспечивало себя почти всеми необходимыми для жизни продуктами потребления. Но соль, изделия из металла и некоторые другие предметы крестьянам все же приходилось покупать или выменивать на рынках и сезонных ярмарках. А знатные господа и сами короли, а также епископы, аббаты и крупные монастыри заводили свои корабли, вступали и в контакты с купцами. Вместе с тем, по сравнению с эпохой викингов, многократно расширился слой профессиональных торговцев, а также ремесленников-профессионалов. Это служило экономической основой развития городов. Не менее важными на этом этапе условиями урбанизации были социальные и политические отношения: развитие классов-сословий, королевской власти с ее аппаратом, церковных учреждений. I орода постепенно становятся центрами товарно-денежных отношений, политико-административной, религиозной, культурной жизни.
Средневековые города пришли на смену ранним торговым эмпориям и предгородским центрам, которые либо потеряли былое значение, либо стали ядрами новых городов. Ютландский Шлезвиг стал преемником прославленного Хедебю. На рубеже XI—XII вв. в Ютландии сложились и с середины XII в. получили новое значение Рибе, Раннерс, Ольборг, Виборг, Орхус; в Зеландии — Роскилле, Кёге, Слангеруп, Рингстед; на Фюне — Оденсе; в Сконе — Лунд, Сканер. В середине XIII в. появилась новая группа мелких городов: Рингкёбинг, Престё, Эбельтофт. Еще с конца XII в. начали расти замковые города, особенно по побережью. Так, только в Сконе выросли Лунд, Мальмё, Охус; на Фюне — Нюборг, Ассенс; в Ютландии — Коллинг, Хадерслев; в Зеландии — Вордингборг и др. 1167 год (когда была построена крепость Абсалона) считается датой основания Копенгагена, который заметно поднялся на рубеже XIII—XIV вв.
Многие другие, важные по расположению города были укреплены башнями, стенами из камня либо насыпями с палисадом и также стали крепостями. Все они являлись резиденциями и опорными пунктами королей.
К 1300 г. города и городки усеяли датские берега. В масштабах Западной Европы эти города были весьма скромными: при всем великолепии торговой и стратегической позиции Дании в ней не могли сложиться города, подобные тогдашнему Амстердаму или Лондону. Этому препятствовала недостаточная населенность страны и ее разбросанность по островам и полуостровам. Но зато «сплошное побережье» датской территории способствовало многочисленности городов, концентрация которых в Дании была одной из наибольших в Европе. В конечном счете те 80 с лишним полноправных, или «торговых» городов, которых Дания насчитывала к концу средневековья[14], сложились или зародились уже в рассматриваемый период. При этом, конечно, каждый город был небольшим. Лепясь друг к другу вдоль побережий, они не имели достаточного хинтерланда — округи влияния и ресурсов. Города в 2—3 тыс. жителей были уже крупными, в большинстве же из них насчитывалось лишь по несколько сот человек.
В городах складывался особый состав населения: торговцы, ремесленники, моряки, грузчики, трактирщики, аптекари, учителя и т.д. На их улицах звучала разноязычная речь. Почти всегда через город начинали свой путь в страну иностранцы, в том числе немцы, ставшие в XIII в. одним из важнейших элементов и сил городского развития. В то же время почти все горожане держали скот и птицу, нередко имели пашню, многие из них вообще занимались главным образом сельским хозяйством и были похожи на крестьян. Они враждовали из-за прилегающих земель с соседями — дворянами и общинами, добивались привилегий на угодья от короля и других сеньоров.
Средневековые городские дома почти не сохранились: они погибли в огне частых пожаров (например, буйный пожар 1310 г. в Роскилле почти разрушил город), были снесены в ходе последующих застроек. Судя по данным археологии, дом рядового горожанина, подобно крестьянскому, строился из дерева или глины, был маленький, с земляным полом, и обычно состоял из одного жилого помещения (stuge), где и теснилась вся семья. Центром жизни был очаг. Топливо собирали сами. Крошечные мастерские или лавки обычно располагались в том же доме. Только богатые люди позволяли себе постройки из кирпича; остатки городской кирпичной мастерской сохранились в Лунде. Самые состоятельные купцы имели по несколько домов в городе и усадьбы с зависимыми людьми в деревне.
Горожанам полагалось следить за порядком на улицах и на мостах, не перегораживать и не засорять их, не «залезать» на территорию соседа. Наименования улиц складывались естественно, по их расположению или размеру (Большая, Широкая, Главная, Низкая), по находившимся там церквам, алтарям, монастырям, по именам и профессиям обывателей и т.п. В центре города располагалась торговая площадь (torv, возможно, от славянск. «торг»), с лавками. Рядом размещались важнейшие сооружения: собор, пока еще маленькая ратуша — родхюс («дом совета»), самые богатые лавки и мастерские. Самыми величественными зданиями города были королевские замки, каменные соборы и монастыри, которые после 1200 г. стали размещаться преимущественно в городах. Священнослужители, солдаты гарнизона, челядь королевской семьи и магнатов составляли важные части населения всех сколько-нибудь заметных городов. Эти социальные группы активно участвовали в формировании городского ландшафта и городского образа жизни.
Города вырастали, как правило, на земле короля и тогда пользовались его юрисдикцией и защитой. Много реже они находились под властью отдельных господ, прежде всего духовных. Архиепископский Лунд, семь других епископских городов — Шлезвиг, Рибе, Орхус, Виборг, Вестервиг (позднее Бёрглюм) в Ютландии, Оденсе на Фюне, Роскилле в Зеландии — в той или иной мере зависели от этих сеньоров, как и ряд более мелких городков. Копенгаген также принадлежал Роскилльскому епископу и лишь позднее отошел под руку короля. Наличие в городе резиденции короля или влиятельного господина помогало процветанию там торговли и ремесла, росту населения. Сплошь и рядом сам король передавал права в городе другому сеньору, тому же архиепископу, — иногда на время, иногда без всяких условий. В пользу сеньоров горожане несли различные повинности — от денежных взносов и торговых поборов вплоть до отработок, а королю — и военную службу. Бюргеры стремились освободиться от этих повинностей или как-то уменьшить их, добиться для своего города иммунитетов, свобод и привилегий. У короля обычно их удавалось купить. С епископами же горожанам приходилось вступать в длительную борьбу, подчас вооруженную. Такой мятеж против сеньора-епископа подняли, например, в 1294 г. бюргеры Роскилле. Там, как и в некоторых других мятежных городах, организатором бюргеров выступила одна из городских гильдий.
Гильдии вообще играли очень большую роль в городской жизни. Были гильдии духовные и профессиональные — купеческие, ремесленные, в маленьких городах смешанные. Они способствовали профессиональному и гражданскому развитию горожан, росту их самосознания и самоуважения.
В Дании, как уже говорилось, тогда не было (в отличие, например, от Швеции) общего для всей страны законодательства, в частности городского. Каждый город получал свои привилегии в виде королевской грамоты отдельно либо, позднее, вместе с городами своей провинции. Наибольшего объема привилегий добивался так называемый торговый город (kjpbstadh, kyopstadh), который пользовался «городским правом» (stadhin lagh). Подобно автономным городам всей Западной Европы, он управлялся выборными бургомистрами и советниками, которые вершили разные коммунальные дела и суд по городскому обычному праву. На площади перед ратушей располагались и орудия наказания: позорный столб, виселица, колодки для рук и ног. Горожане собирались на сход (byting), но решение вопросов принадлежало состоятельным людям — купцам, мастерам, владельцам домов, кораблей и городской земли. Бюргеры каждого города стремились установить в нем свою монополию на торговлю и ремесло и тем победить конкуренцию со стороны крестьян, бюргеров других городов и иноземцев; господа этим ограничениям не подлежали.
Располагаясь у морей и на торговых перекрестках, датские города были прежде всего центрами морской торговли. Среди их партнеров были города соседей — на скандинавских землях, а также германские, в Англии, Франции, Прибалтике, Нидерландах и даже далекой Италии. Со второй половины XII в., когда в Дании усилилось влияние и иммиграция из северогерманских государств, в города страны устремилось много немецких бюргеров, частично там оседавших.
К концу XIII в. крупная зарубежная торговля Дании, как и других стран Северной Европы, оказалась в руках немецких купцов, прежде всего из вендской Ганзы, во главе с Любеком[15]. Торговля с Данией была очень прибыльной для Ганзы. Из страны вывозили традиционные экспортные товары — зерно и лошадей, все больше продуктов животноводства, рыбы, а с конца XIII в. — эресунской сельди. Ввозили много соли, необходимой к столу, для консервации мяса, рыбы, масла и муки (чтобы не плесневела), для ряда ремесел. Ввозили также сукна, изделия из металла, в том числе доспехи, многие предметы роскоши. Ганзейцы ездили на своих кораблях нового типа — значительно более грузоподъемных коггах (с начала XIII в.). Когг мог взять на борт до 200 т груза, т.е. в десять раз больше, чем корабль викингов. Роль этого корабля в датской зарубежной торговле трудно переоценить, и не случайно изображение когга вошло позднее в гербы ряда городов Дании. Да и менее состоятельным местным купцам было трудно соперничать с немецкими купцами и шкиперами. Из датчан первыми отважились вести внешнюю торговлю на своих судах купцы из богатого Рибе, известного своими традициями мореплавания: именно через этот город выезжали из Дании на «континент» все, кто стремился туда, — от рыцарей и студентов до пилигримов.
Городская торговля происходила в течение всей недели в лавках и мастерских, а в базарные дни — субботу или воскресенье — на торговой площади или на нескольких открытых торжищах. Кроме того, были широко распространены сезонные ярмарки. Главное место повсюду занимали местные ремесленники и торговцы. Иностранные купцы обычно покупали у короля право разъезжать по стране со своими товарами, но были обязаны торговать только в городах, в базарные дни, на торговой площади и оптом; кроме того, они платили ввозные, вывозные и другие пошлины. Торговля купца с корабля или на причале вообще запрещалась. Обычной фигурой городского рынка был и крестьянин. Крестьяне привозили продукты питания и много предметов домашнего ремесла — грубоватых, но не дорогих, прочных и весьма расхожих. Часто они предпочитали торговать на каком-либо местном, сельском торжище, на сезонной ярмарке, приуроченной к тингу или другому общественному сборищу. Это раздражало горожан, они жаловались властям. В 1261 г. герцог Южной Ютландии Эрик предписал крестьянам из округи Шлезвига торговать только в этом городе. Крестьянам на Фюне даже приказали отменить их тинги и решать свои дела на тинге в Нюборге. Впрочем, такое стремление городов подчинить себе округу было обычаем той эпохи.
Если торговля в деревне часто все еще имела натуральный характер — обмен товара на товар, — то в городе преобладали монетные платежные средства. Согласно общескандинавскому монетному счету, самой мелкой единицей был пеннинг (около 0,9 г серебра). Самая крупная денежная единица — серебряная марка — никогда не чеканилась, она служила мерой не только земли, но также веса и счета. Например, 1 марка зерна — это 240 шеппов ржи, 288 шеппов ячменя и 480 шеппов овса. Чеканка монеты рано стала привилегией короны. Но в самой Дании монеты изготовлялись нерегулярно и в обращении ходили монеты из Любека, мекленбургские, английские и другие, прежде всего из благородных металлов. Во внешней торговле часто употребляли весовое серебро. Эта общая особенность Балтийского торгового региона сохранялась долго.
Города давали короне значительные доходы прежде всего наличными деньгами, в которых она постоянно нуждалась. Из «Земельной книги» Вальдемара II явствует, что эти поступления были действительно велики. Так, Лунд в счет налога и разных пошлин должен был давать королю 8 марок золотом и около 1400 марок серебром (металлом и монетой). Роскилле — 900 марок, Рибе — 960 марок, Виборг — 120 марок и т.д. Особые пошлины взимались с иноземных купцов. Но наряду с этим города имели огромное военно-политическое и административное значение. Легко понять это на примере того же старинного Рибе, который был центром сбора налогов с сельских поселений (как и многие другие города), центром епископата и королевским бургом, к тому же пограничным. Нельзя забывать и о том, что в государстве не было собственно столицы: короли управляли, разъезжая по своим резиденциям — городам и замкам. Города были центрами коммуникаций. Множество политических событий (коронации, королевские бракосочетания, съезды знати — херредаги) проходило, например, в Вордингборге. Служило королю и городское ополчение. Понятно, что королевская власть очень ценила города, жаловала им «королевский мир» (т.е. свое покровительство), постоянно укрепляла свои отношения с бюргерами и свою власть над ними. Гарнизонами в городах командовали коменданты короля, а все дела контролировали его постоянные уполномоченные — фогды.
Известное упорядочение сословий, центрального и местного управления и престолонаследия, первая кодификация права произошли при Вальдемаре II в первой половине XIII в. как итог длительного и сложного процесса. Подобно всем средневековым странам, Дания была феодальной монархией. Это значит, что во главе страны стоял монарх и политический строй был авторитарным; что власть опиралась на господствующую тогда земельную собственность; что власть выражала в первую очередь интересы крупных землевладельцев.
В те столетия гражданская история Дании разворачивалась в обстановке острой борьбы между сторонниками государственной централизации, упорядочения политических институтов — и областного сепаратизма, возглавлявшегося аристократией. При генеральной тенденции к усилению королевской власти борьба велась с переменным успехом, и каждое резкое колебание власти оказывалось болезненным. Слабость королевского престола оборачивалась разгулом знати, кровавыми народными мятежами, разорением и распадом государства. Всевластие короля приводило к тирании, ограблению и унижению народа — и к тем же кровавым мятежам. Консолидация и независимость страны, упорядочение и здравое равновесие власти требовали не только законодательных гарантий. Необходимо было достичь общественного согласия, притом такого, которое учитывало бы интересы и позиции разных социальных слоев или хотя бы наиболее авторитетных, действенных, активных групп. Без этих условий не удерживалось ни одно правление.
Дания была разобщена изначально в силу географических условий. В рассматриваемый период она управлялась чаще всего одним королем, но ее отдельные области — Северная Ютландия с Фюном, Зеландия, Южная Ютландия (Шлезвиг), Сконе, Борнхольм — сохраняли значительную автономию, свои тинги и право, социальные устои и политические симпатии, имели аристократических лидеров, претендующих на главенство, а в отдельные периоды своих выборных королей. Усобицы среди знати, между знатью и королями и внутри королевского рода усугублялись отсутствием майората и вообще устарелым порядком престолонаследия, неразработанностью прерогатив и обязанностей центральной власти, примитивностью государственного аппарата, администрации, казны и вооруженных сил. Сознание народа все еще тяготело к локальным, областным, по сути общинно-племенным приоритетам и формам политического регулирования. Однако в реальной жизни все сильнее действовали новые общественные факторы, которые требовали — и обеспечивали — централизацию и стабильность. Такими факторами были устойчивое аграрное хозяйство и поместный строй, с их размеренными циклами; города, с их деньгами и укреплениями; торговля как сфера общего интереса; привилегированные служилые группировки, привязанные к короне; церковь, одариваемая королями и находящая у них поддержку против живучего язычества. Укреплению короны, как это ни парадоксально, служили в конечном счете и сами господа, которые были все же вынуждены прибегать к помощи короны в своих распрях, земельных нуждах, захватнических внешних устремлениях. Наконец, отношения с зарубежными государствами также требовали консолидации страны. Эти столь разнообразные социальные силы обеспечили становление датского феодально-монархического государства, хотя оно еще долго сохраняло, медленно изживало патриархальные черты.
Так, формально короля все еще выбирали представители светской знати и высшего клира. И лишь произнеся тронную клятву, обычно с известными обещаниями выборщикам, король мог принять от местной знати и крестьян вассальную присягу. Кроме того, двор постоянно разъезжал, так как слабый административный аппарат, несовершенное налогообложение и коммуникации не позволяли сосредоточить управление в одном центре. Государственная служба по существу совпадала с придворной. Но к XIII в., который подвел итоги генезиса датского феодализма, изменилась и организация государственной власти.
С начала этого столетия, как уже говорилось, была предпринята кодификация областного обычного права, которое, однако, подверглось значительной правке. Все областные кодексы включили разделы о правах короля, «королевском мире» и порядке престолонаследия, о привилегиях высших сословий, о разрядах населения, об обязательствах в отношении короля и церкви, повинностях земельных держателей. Объективно это законодательство фиксировало уже феодальную общественную структуру. Кроме того, оно в известной мере учитьп лло традиции церковного, государственного и частного права, сложившиеся к этому времени в наиболее развитых странах Европы. Кодификация законов стала важной вехой не только в деле укрепления государственности и правопорядка, но и в интеграции страны в европейскую феодальную среду.
В результате сформировалась система прерогатив короля, так называемое королевское право» (all kunglig ræth или jus regium): право короля на территорию страны, на определенные поборы, воинскую службу и другие повинности со стороны разных слоев населения, вплоть до извозных, дорожных, корабельных и прочих отработок.
Король стоит во главе армии в военное время. Он все еще созывает крестьянское ополчение, но основной военной силой в Дании со второй половины XII в. становится профессиональный военный контингент — рыцари, которых король или герцог (в крестовых походах также епископы) все еще возглавляли лично.
Король скреплял своим именем договоры о государственных границах. Постепенно он все более выступает арбитром в вопросах законности и мира, приобретает высшие судебные и административные права. В начале XIV в. при короле фактически сложился коллегиальный аристократический орган — конге — род, обладавший совещательными, исполнительными, а в случае необходимости и регентскими функциями. Вероятно, он восходит еще ко второй половине XIII в. и первоначально был одной из разновидностей «собрания господ». В конгсрод входили герцоги, дрост (drost, лат. dapifer, своего рода «министр двора», позднее назывался «хофмейстер»), маршал, канцлер, епископы, главы ландов, виднейшие господа, свои люди» короля. Канцлер-хранитель королевской печати, обычно один из епископов, управлял канцелярией короля (и государства), которая первоначально состояла из клириков: ведь работа требовала грамотности. В канцелярии оформлялись государственная переписка, грамоты-привилегии. От рубежа XII—XIII вв. сохранились первые частные документы, заверенные королем, прежде всего завещания. Хозяйственными описями, в том числе поземельными, занимался казначей, который вместе с канцлером, главным конюшим, постельничим и стольником входил в королевское окружение. Большой вес имели родичи короля, особенно герцоги провинций.
Херредами (сотенными округами) ведали незнатные чиновники, они исполняли полицейские функции, следили за судопроизводством на тингах и выступали там общественными обвинителями, контролировали общинные сходы; в их пользу отходила часть королевских штрафов. Роль таких чиновников играли также управляющие королевских имений. Сами окружные тинги превратились преимущественно в судебные собрания, где заправляли местная знать и верхушка одальбондов. Помимо судебных дел низшей инстанции, тинги рассматривали вопросы об уплате податей, взимании недоимок и возмещения долгов, сборе военного ополчения и охране порядка, землепользовании, общественном строительстве (мостов, дорог).
Важные функции получили королевские замки — все более массивные каменные сооружения, где располагался гарнизон во главе с «капитаном» или комендантом. Многие замки превратились в центры совершенно новых крупных административных единиц — замковых ленов, включавших значительную территорию. Лен был одной из характерных структур европейского средневековья. В нем отчетливо прослеживается характерный для той эпохи раздел политической власти путем ее непосредственного частичного отчуждения от короля в пользу господ. В Дании преобладали так называемые служебные лены. Они управлялись магнатами; магнат-ленник становился как бы служащим короля — ленсманом. Лены давались на срок и не наследовались, так что формально в них сохранялась власть короля, а ленсман вознаграждался отчислениями в его пользу части налогов и штрафов. На самом деле ленники обычно присваивали себе всю полноту местной власти и доходов. Особого внимания короля в этом смысле требовали пограничные и так называемые княжеские (герцогские) лены. Последние жаловались близким родичам короля и не раз становились базой их сепаратизма, особенно Шлезвиг; не случайно короли старались делать герцогами Шлезвига наследных принцев.
Формирование нового административного устройства сопровождалось укреплением материальной базы королевской власти. Главное достояние королей составляли изначально их родовые, а затем домениальные владения, которые они всячески расширяли. По мере складывания земельной регалии в верховное распоряжение государя отходили вся территория страны, ее воды и недра — как наследственное достояние королевского рода. Она стала объектом фискального обложения, ее раздавали в лены. За счет общинных земель приращивался королевский домен. В частности, Ютландское право и другие областные законы фиксируют включение в «королевское право» всех «земель без запашки», т.е. угодий и незанятых земель. В конце XIII в., когда бондам в одном из херредов специальной грамотой разрешили рубить деревья в лесу, «который называется общинным», из этой привилегии исключили участки, издревле принадлежавшие королю (exceptis nostris antiquis hora). Как собственник завоеванных и колонизуемых земель корона одаривала ими приближенных чиновников, церкви и монастыри. В XII—XIII вв. в состав «королевских взиманий» (regales exactiones) вошли постоянные налоги, часть судебных штрафов, внешнеторговые пошлины, поборы с городов и займы с горожан, монополия на чеканку монеты; во второй половине XIII в. за счет преднамеренной порчи монеты корона пыталась покрыть казенные недостачи.
Уже отчасти говорилось о том, что налоговая система, оформленная в середине XIII в. Ютландским правом, складывалась как своего рода выкуп государством лично-подворных общественных обязательств: корабельных работ и ополчения, постоя, дани-полюдья и т.д.; теперь все они превратились в одноименные денежные и натуральные подати, которые получало государство за отправление им публичных функций. Одновременно сложилась система личнопоземельных отношений, которая обязывала повинностями держателей земли в пользу ее владельцев. Как и повсюду в Европе, сами господа и их владения с держателями были избавлены от повинностей государству (кроме экстраординарных поборов), а церковники получили еще и право суда над своими крестьянами. Каждое из образовавшихся классов-сословий состояло из двух внутрисословных групп. Высшее сословие включало светских и духовных господ, низшее, тягловое сословие, — государственных и поместных крестьян-тяглецов. Кроме того, государственное тягло несли бюргеры.
Консолидации господствующего класса способствовали его сословные собрания или съезды. Первоначально на эти встречи собирались лишь дворяне, точнее, одни магнаты, либо только духовенство, например, одной области. Но созывались и встречи господ всей страны (hof, danehof). Изредка туда приглашали делегатов от одальбондов («от общин») и торговых городов. Возможно, одальбонды — верхушка свободных крестьян — еще отчасти участвовали и выработке областных законов. В этих собраниях XII—XIII вв. можно видеть зародыш сословно-представительных учреждений, истоки происхождения сословной монархии.
Король добивался поддержки или хотя бы нейтралитета магнатов, делясь с ними не только властью и доходами от нее, но также землей, что уменьшало доходы самого короля, его возможности и силу. Ситуация, таким образом, была парадоксальной.
Одно из важнейших мест в политике короны занимали отношения с церковью. Начиная с середины XI в. положение и авторитет датской церкви неуклонно усиливались. Об этом говорят обилие строящихся церквей и учреждаемых монастырей, быстрый рост церковно-монастырского землевладения, богатство епископских резиденций.
При сильных пережитках язычества и сепаратизма, которые черпали силу друг в друге, альянс церкви и государства был неизбежным. Церковные деятели и учреждения, получая от королей щедрые пожалования и свободы, вошли в наиболее привилегированную часть общества, в высший штат управления страной. Канцлером чаще всего был епископ. В свою очередь, церковь поддерживала централизаторскую и социальную политику королей и освящала их внешние захваты. Церковное законодательство оказало значительное воздействие на местное обычное право, выступало против архаичных поземельных и семейных отношений, способствовало изживанию обычаев «божьего суда», кровной мести, местной разобщенности. До середины XIII в. союз государства и церкви в Дании был прочным и результативным, хотя вовсе не безоблачным: конфликты между короной и церковью — из-за степени власти и в сфере фиска — возникали постоянно. Как и все господа, отцы церкви стремились к автономии, к тому же за их спиной стоял вселенский папский престол, с его претензиями на светскую власть. Поэтому в отдельные периоды церковные деятели поддерживали сепаратистские тенденции, объективно нарушавшие гражданские интересы страны.
Папский престол занимал по отношению к Северной Европе, в частности по отношению к Дании, гибкую позицию. Папы содействовали автономии общескандинавской церкви во главе с сидевшим в Лунде архиепископом, а затем отделению церквей Швеции и Норвегии. Рим не только охотно шел на канонизацию новых святых северного происхождения, щедро даровал датчанам святые мощи, но в ряде случаев брал сторону датских государей в их конфликтах с архиепископами, аббатами и другими высшими представителями местного клира. Видимо, это была продуманная политика. Датская церковь, с ее центром в Лунде, являлась форпостом и оплотом папского престола в Северной Европе. И папы жертвовали ее отдельными служителями — во имя своего торжества в регионе. Одновременно Рим заботился о воспитании в северных странах грамотных церковных кадров. В частности, в 1219 г. папа Гонорий III издал буллу, в которой призывал скандинавских епископов направлять больше студентов в Париж для обучения теологии.
В течение предыдущих трех веков Дания достигла заметных успехов на европейской арене. Дипломатическим путем, через торговлю, мирные договоры и брачные союзы она оказалась связанной со многими странами Европы. Государи Дании постоянно роднились с правителями не только Швеции и Норвегии. В XI—XII вв. они охотно брали жен из королевских и княжеских семей Руси, Польши, Саксонии, Нормандии, Померании. Затем предпочтение стали отдавать немецким княжествам, но среди королев были также принцесы из Португалии, Чехии и Фландрии. Брачные связи всей датской королевской семьи раскидывались еще шире. По традиции поддерживались значительные контакты с Англией (особенно до XIII в.). Постоянной заботой датчан стало сохранение в составе страны юга Скандинавского полуострова: лесные массивы и специально поставленные камни служили ориентирами на границе между Швецией и датскими областями Сконе, Халланд, Блекинге. Эти области, особенно Сконе, были объектом все возраставших притязаний со стороны Швеции, отторгнутой от проливов.
Однако в эти столетия Дания не раз поднимала паруса и оружие не только для защиты от пиратов, но и для прямой агрессии. Последняя приняла новую форму общегосударственной и освященной церковью экспансии. Изменились и маршруты захватов, они перешли на ближние направления: в Прибалтику, северогерманские и славянские земли. Датские короли снова возмечтали об империи, на сей раз на Балтике. Во второй половине XII—XIII в. они предприняли серию жестоких «крестовых походов» против поморских славян-вендов, покорили их (включая о-в Рюген) и обложили данью. Одновременно велись войны против эстов: в 1219 г. была подчинена Северная Эстония с районами Нарвы и Таллина (последний город, собственно, был основан после этого завоевания) и островами. Но крупное восстание эстонцев (1222—1223) и их последующее сопротивление расшатали позиции там датских и немецких крестоносцев. В начале XIII в., при Вальдемаре II, Дания подчиняла себе вендские (поморские) города по нижней Эльбе — Гамбург, Любек. Походы в Северную Германию увенчались присоединением Голштинии. Однако северогерманские города и крестьяне Дитмаршена поднялись против датчан, нанесли им поражение (1227) и вернулись под власть немецких князей. Дания сохранила в Прибалтике лишь Рюген и Северную Эстонию, но в конце 30-х годов поделила последнюю с Ливонским орденом, совместно с которым безуспешно совершала нападения на Новгородскую и Псковскую земли.
К XII в. относятся первые конкретные известия о торговых сношениях Дании с Новгородом: под ИЗО и 1134 гг. в летописи упоминаются новгородские купцы, ездившие в Данию, под 1157 г. — русские корабли с товарами, находившиеся в гавани датского города Шлезвига. Ездили ли датские купцы в русские земли — неизвестно. Летопись сохранила тогдашнее древнерусское название Дании — Донь, Доньская земля. В конце XII и первой половине XIII в. в результате завоевания крестоносцами Восточной Прибалтики и Западной Финляндии Новгородское государство было оттеснено к восточной оконечности Финского залива. Новгородское мореходство сильно сократилось, на три столетия прекратились плавания в Данию.
В это же время, в первой половине XIII в., Датское королевство впервые стало соседом русских земель. В 1219—1346 гг., когда Дания владела Северной Эстонией, по реке Нарове была установлена территориальная граница датских и русских владений. Однако в 1223-1238 гг. Северную Эстонию временно захватили немецкие рыцари, так она попала под господство немецких феодалов-землевладельцев, а город — под немецких бюргеров. Поэтому после восстановления в 1238 г. датской политической власти датские купцы уже не играли заметной роли в торговле городов Ревеля (немецкое название Таллина) и Нарвы с русскими землями.
В 1238 г. в Стенбю (Ютландия) при участии представителя папской курии был заключен договор между датским королем Вальдемаром II и магистром Тевтонского рыцарского ордена (которому тогда была подвластна и Ливония). Одним из условий договора было обязательство о подготовке совместного наступления на соседние русские земли. Согласно этому условию, датские рыцари из Северной Эстонии приняли участие в походах 1240—1242 гг. против Руси. В старшей ливонской рифмованной хронике упомянуты «мужи» [датского] короля, участвовавшие в 1240 г. в походе немецких рыцарей на Изборск и Псков и в 1242 г. — в немецком походе на Чудское озеро, завершившемся Ледовым побоищем.
В 1268 г. обострились отношения Новгорода с немецкими и датскими владениями, и большое русское войско отправилось в поход на датскую Эстонию, где произошла одна из крупнейших битв в истории Новгорода — битва с немецкими и датскими рыцарями при Раковоре, закончившаяся победой новгородцев. Влиятельный датский вассал в Северной Эстонии — Дитрих фон Кивель — в 1256 г. и его сын в 1294 г. пытались закрепиться на берегах Наровы, в последнем случае — на восточном, Новгородском, берегу, но потерпели неудачу, и в 1302 г. новгородские послы заключили мирный договор с Данией. В остальные годы отношения на русско-датской границе оставались мирными.
К середине XIII в. Дания закрепила свое положение ведущей Балтийской державы и начала борьбу за господство в Северной Европе.
В Прибалтике и Южной Ютландии Дания непосредственно сталкивалась с северонемецкими государствами, которые в XIII в. перешли к весьма активной политике. Они начали колонизацию славянских и балтийских территорий по побережьям Северного и Балтийского морей, выстроили и укрепили там свои форпосты — города Любек, Висмар, Кёнигсберг и др. Немецкая колонизация, как уже упоминалось, широко охватила и скандинавские страны. Не только многие купцы, ремесленники, шкиперы, но коменданты крепостей и фогды, землевладельцы и священнослужители все чаще переселялись сюда из Северной Германии. Северонемецкое воздействие и ранее сильнее проявилось в Дании, которая, с одной стороны, непрерывно конфликтовала и соперничала с соседними немецкими князьями, а затем и с Ганзой, с другой — допускала их вмешательство, прибегала к их помощи, особенно военной и финансовой. В результате часть датских земель уже с конца XIII в. перешла в руки немецких соседей. Княжески-рыцарская и бюргерская иммиграция, которая привлекалась узловым расположением страны, ее рыбными богатствами и плодородными землями, стала важным и длительным фактором развития Дании.
Очевидно, что государственная власть, твердая и рациональная королевская политика сыграли очень большую роль в консолидации страны, в сложении там феодальной социальной системы, в достижении внешних успехов. Но Дания, с ее немногочисленным населением, разбросанностью, ограниченными природными ресурсами, не могла долго выдерживать сильный наступательный темп, особенно при захватах и удержании дальних территорий. Внешняя политика при ближайших потомках Вальдемара II — это сложная цепь всевозможных брачных и других династических альянсов с соседними Швецией, Норвегией, Голштинией и другими немецкими княжествами, борьба с рыцарскими государствами в Прибалтике и одновременно кровавые междоусобицы из-за трона внутри страны. И после смерти Вальдемара II Победоносного Дания оказалась в мрачной полосе расточения и неурядиц.
Три сына Вальдемара II от его второй жены Бернгерд (Беренгарии Португальской) поочередно занимали престол. 25-летний Эрик IV, коронованный еще при жизни отца (1241—1250), унаследовал сильное государство, но и сложные проблемы. Недостаток средств, противодействие немецких государств и городов не позволили ему осуществить мечту: путем нового крестового похода вернуть все датские владения в Эстонии. Страна переживала экономический спад, вспыхивали крестьянские волнения. Вознамерившись в столь сложный момент взять в руку короля растущий Копенгаген, Эрик IV оттолкнул от себя не только Роскилльского епископа и влиятельного канцлера Нильса Стигсена, но возбудил недовольство всей церкви. Начались многолетние усобицы между нею и короной, которые сопровождались вмешательством Рима и его легатов, папскими интердиктами и т.п.
Но самые сильные удары Эрику IV нанесли его братья-соперники. Старший сын Вальдемара — Нильс, рожденный ему наложницей, овладел в качестве лена Халландом. Другой бастард. Кнут, был герцогом Эстонии, позднее Блекинге. Из законных сыновей Вальдемара один Абель еще при жизни короля-отца стал герцогом Шлезвига, а после его смерти фактически отложил эту провинцию. Его родной брат Кристофер был герцогом Лолланна и Фальстера. Все они получили эти области в управление как вассалы короля Дании, но держались независимо; кроме того, Абель примеривался еще и к короне страны. Уже в 1242 г., опираясь на поддержку своего тестя графа Голштинского, он развязал гражданскую войну, в ходе которой от мелких стычек перешел к крупным военным экспедициям. Его солдаты промаршировали по Ютландии, где разорили Рибе, переправились на Фюн и сожгли Оденсе. Действуя методично, Абель привлек на свою сторону епископов, братьев-принцев и, наконец, Любек, посулив ему привилегии в датской торговле; в 1249 г. любечане захватили и разграбили Копенгаген, а замок Абсалона сравняли с землей. Тогда Эрик, чтобы укрепить свои финансы, попытался собрать ненавистный народу налог с плуга, за что был прозван Плужным грошом (Плугпеннинг). Крестьяне Зеландии и Сконе восстали, что подлило масла в огонь войны.
Эрик не мог спасти свою власть. Конец его полного неудач царствования известен благодаря одной из монастырских хроник. Отчаявшийся Эрик отправился в Шлезвиг, чтобы договориться с Абелем, но был коварно убит людьми брата. Тело короля обнаружил в водах Слиенфьорда рыбак. Убийство Эрика Плугпеннинга, хотя и не любимого народом, произвело тяжелое впечатление на датчан. Тем не менее Абель — хронист написал о нем, что он «Абель по имени, но Каин по натуре», — стал королем Дании (1250—1252). Вскоре он погиб во время военной экспедиции в Западный Шлезвиг в сражении со свободными крестьянами, которых он пытался обложить налогом; народ расценил это как кару за братоубийство. Царствование Абеля было самым коротким в датской истории.
Его преемник Кристофер I (или Кристьерн, 1252—1259) опять столкнулся с проблемой Шлезвига. Голштинские графы совершали туда набеги, а вдова Абеля, голштинская принцесса Мехтильда, поддержанная местной знатью, потребовала для своего сына Шлезвиг в качестве неподотчетного Дании лена. Снова — и теперь надолго — герцоги Шлезвига стали опорой противников Датского государства. Подобно отцу, Кристофер I решил опереться на внутренние силы. Враждебный ему архиепископ Якоб Эрландсен, высокородный дворянин (и родич Абсалона), вдохновленный успехами пап в борьбе с императорами, собрал церковный собор и наложил интердикт на все ограничения привилегий епископата, введенные королем (1256). Тогда король, выждав удобный момент, арестовал архиепископа, провез его в дурацком колпаке по Фюну и посадил в тюрьму. В ответ папа наложил интердикт на Сконе и Зеландию, но король не закрыл церкви и без особого труда принудил приходских священников выполнять их обязанности. Он привлек на свою сторону также Нильса, епископа Виборга, которого назначил канцлером, и доминиканские монастыри (францисканцы и цистерцианцы оставались папистами). Расколов таким образом датскую церковь, король склонил ее к союзу. Противоречия с магнатами Кристофер I разрешил ценой уступок: он отказался от королевского права арбитража в их спорах. Одновременно он вооруженной рукой подавил крестьянский мятеж в Зеландии. Занятый приведением к покорности церкви, знати и народа, Кристофер запустил внешние дела. Между тем князь вендского Рюгена Яромар оккупировал Борнхольм, занял всю Зеландию и осадил Копенгаген. В этих тяжелых обстоятельствах король внезапно скончался.
Его сыну Эрику V (1259—1286) было всего 10 лет. Регентшей при нем стала мать — Маргарита, дочь Самбора, герцога Померанского, прозванная за свою неуемную энергию «Резвой лошадкой». Новое правление началось тяжело: князь Яромар захватил короля и его мать в плен и отвез в Гамбург. Их выручил родич Альбрехт Брауншвейгский, который затем какое-то время распоряжался в стране, пока недовольный народ не принудил его уехать. Теперь королева договорилась и с церковью, выпустив из тюрьмы Якоба Эрландсена, и с родичами Абеля, пожаловав им множество имений. Подросший Эрик сделал в своей внутренней политике ставку на большую личную гвардию из преданных германских наемников. Но их вольничанья испортили отношения короля со знатью и не нравились народу. К тому же, пытаясь поправить свои финансовые дела, Эрик V приказал выпустить серию облегченных монет, за что был прозван Клиппингом[16].
Дворяне решили урезать власть короля. В результате двух заседаний государственного совета в замке Виборга летом 1282 г. была выработана и утверждена королем первая в своем роде капитуляция — так называемый хондфестнинг (handfæstning). Историки называют этот документ датской Великой хартией вольности — по аналогии со знаменитой английской Magna Carta Иоанна Безземельного (1215). Король обязался править в соответствии с законами отдельных провинций, соблюдать неприкосновенность личности и имущества дворян, не подвергать никого из них никакому принуждению, наказанию или тюремному заключению без законного решения. Король должен обо всем советоваться с господами, для чего не от случая к случаю, а ежегодно созывать в одном из центров страны данехоф, или парламент. Так было положено начало возвышению роли аристократии, характерному для последующих столетий датской истории.
Эрик Клиппинг погиб штормовой ночью в Ютландии, куда он выбрался на охоту. На теле короля оказалось 56 ран. На суде магнатов в Виборге виновными в его убийстве были признаны граф Якоб Халландский, маршал Стиг Андерсен (Виде) и семь других знатных господ. Это была верхушка конституционной партии», организовавшая манифест 1282 г. и разделившая все высшие должности в государстве.
А корона Дании снова досталась ребенку: сыну (и тезке) убитого короля и его жены Агнесы Бранденбургской было всего 12 лет. Эрик VI Менвед[17] (1281 — 1319) сразу же столкнулся с убийцами отца: речь шла не только о его личных врагах или политической оппозиции вообще, но об их образе действий и богатейших владениях, которые можно было бы взять в руку короля, окажись эти люди вне закона. Приговоренные к изгнанию и конфискации имущества, почти все они, однако, спокойно осели в своих имениях. Двоих король успел казнить. Но остальные, опираясь на покровительство короля Норвегии, в течение долгих лет вели борьбу против нового государя и грабили датские берега. Особенно недосягаемыми были граф Якоб, который обосновался в непосредственной близости от Норвегии, построив в Халланде мощный замок Варберг, а также Стиг Андерсен. Последний устроился в совершенно изолированном месте — на о-ве Хьельм в проливе Каттегат, пиратствовал и даже чеканил собственную монету. И пока эти люди не ушли из жизни, Эрик VI вынужден был искать с ними компромиссы. Конфликтно складывались и отношения Эрика VI с главой детской церкви. Новый архиепископ (еще один родич Абсалона из рода Виде) Йенс Гранд продолжал линию Якоба Эрландсена. Эрик Менвед арестовал его (1294), привез в замок Сёборг (в Северной Зеландии) и попробовал договориться. Но епископ, по его словам, был готов скорее потерять собственные кости, нежели отступить на йоту. Позднее он сумел бежать, добрался до Рима и обратился в папский суд. Но папа Бонифаций VIII был в это время занят борьбой с королем Франции Филиппом IV Красивом. Получив от Эрика обещание большой денежной «компенсации», папа дал Йенсу Гранду «назначение» в Ригу (1302), где архиепископ, впрочем, так и не осел. С его преемником королю удалось замириться.
Примечательным событием внутренней жизни Дании явился новый государственный закон, принятый данехофом (1304) и трактующий, в частности, два важных вопроса. Первый относился к внешней торговле: установление максимальных цен на ввозимое сукно и предписание платить экспортные пошлины качественной английской монетой. Второй касался крестьян. Им впервые было предписано платить налог с доходов; крестьяне, отдавшие себя под покровительство какого-либо господина и не платившие налоги государству, объявлялись зависимыми (vorned) и не имели права на свою землю. Этот закон — четкое свидетельство разорения свободных крестьян в то время и сохранения все еще большой роли уже известных нам раннефеодальных отношений «дара» (прекарных) при переходе одальбондов на положение поземельно зависимых держателей.
Во внешней политике Эрик VI был активен. Он поддерживал своего свояка, шведского короля Биргера Магнуссона в его борьбе против мятежных братьев-герцогов. В 1304 г. он добился от императора нового (после 1214 г.) признания суверенных прав датского короля в Прибалтике, получил ленную присягу от Ростока (1301) и Любека (1304). Альянс с ведущими ганзейскими городами, прежде всего Любеком, был необходим датской короне по ряду первостепенных причин. Видимо, будет справедливым прежде всего назвать здесь хозяйственные обстоятельства — интересы торговли и казны, значительно пополненной поступлениями от различных торговых пошлин. Свою роль играли и планы короля создать датскую империю на Балтике или, во всяком случае, занять господствующее положение в Северной Европе — планы, которые определяли политику страны в течение еще трех с лишним столетий. Весьма существенным мотивом был постоянный конфликт с норвежским королем, который фактически мог держать под контролем западные акватории Дании. Последнее обстоятельство, одно из доминирующих в датской внешней политике, во многом определяло и отношения со Швецией как с другим естественным партнером по анти-норвежскому альянсу.
Эрик VI, как и его отец, опирался на немецких наемников, содержание и бесчинства которых обходились дорого. Оплата их и пожалования знати поглощали все поступления от богатого Фюна — большую часть доходов короля. Остальные доходы уходили на его развлечения. Король был во власти рыцарской романтики. Не находя должной аудитории в Дании, он отправился в Северную Германию, где устраивал представления и рыцарские турниры, в частности в Ростоке и других местах, и заслужил славу «короля рыцарей». За его театральные и политические успехи расплачивались мирные крестьяне: Эрик Менвед значительно увеличил налоги. Народ ответил серией широких восстаний. Восстание в Ютландии (1313), к которому присоединилась часть знати, приняло угрожающий для правительства характер и было подавлено силами все тех же наемников. Но наказания лишь умножили оппозицию. Под конец своего правления Эрик VI стал расплачиваться за долги, раздавая под залог куски Дании. Авторитет короны снова резко упал.
Эрик Менвед не оставил потомства. Королева Ингеборг Шведская родила ему за двадцать два года брака четырнадцать детей, но они умирали. Последний младенец погиб, уроненный матерью, которая в горе приняла постриг. Королем стал брат Эрика VI.
Кристофер II (1320—1326, 1330—1332) был избран после того, как согласился утвердить капитуляцию, повторявшую и отчасти дополнявшую хондфестнинг 1282 г. В частности, подтверждались налоговые свободы и привилегии церкви и дворян; запрет на допущение к ленам и участию в королевском совете (конгсроде) немцев; сохранение прежних государственных налогов и запрет на введение новых. Объявлялась амнистия политическим противникам. Но несмотря на все это, новый король не пользовался ни доверием, ни авторитетом. Не учитывая, сколь велика оппозиция короне, он заручился поддержкой императора и его сына маркграфа Бранденбургского и стал продолжать политику брата в Северной Германии, совершенно нереальную из-за отсутствия средств на войну. Подобно покойному брату, король начал раздавать в лены и под залог, прежде всего тем же немцам, свои замки и поместья и столь в этом преуспел, что остался почти без владений, почему историки иногда называют его Безземельным (Uden Land).
Магнаты вступили в сговор с графом Гертом (Герхардом) Голштинским и устроили Кристоферу II что-то вроде общественного судилища, на котором всячески его поносили, вынудили снять корону и отбыть в Мекленбург. Граф Герт добился избрания на датский престол герцога Шлезвига — своего племянника (и потомка Абеля), 12-летнего Вальдемара, и их приближенные стали расхватывать датские лены. Правление Вальдемара III (1326—1330) и голштинцев было непопулярным у знати и тяжелым для народа. Кристофер Безземельный счел возможным вернуться в Данию, но в конце концов в его распоряжении остался лишь Лолланн, где он и умер. Граф Герхард Голштинский контролировал Фюн и большую часть Ютландии; его кузен граф Иоганн — Зеландию и Сконе. Дания оказалась поделенной между немецкими графами, и ее продолжали делить снова и снова.
Это было трудное для Дании время. Восемь лет страна оставалась в разрухе и без короля. Магнаты растерялись, некоторые заискивали перед новыми правителями. Королевские замки и имения были разорены. Монета не чеканилась, признавалась лишь твердая иностранная валюта: любекская марка, английский стерлинг, французские tournoser (grot). Народ обеднел. Немецкие графы не считались с датскими обычаями, пренебрегали привилегиями крестьян и стремились ужесточить их зависимость на немецкий манер. Каждый из хозяйничавших в Дании господ устанавливал на захваченных землях свою диктатуру, вводил новые поборы и строил свои замки, куда назначал немецких комендантов, которые не церемонились с местным населением. Наконец в Сконе начался народный мятеж. 300 голштинцев были убиты в самом соборе Лунда. Делегация сконских магнатов во главе с архиепископом Лундским попросила короля Швеции и Норвегии, юного Магнуса Эрикссона, взять Сконе, Халланд и Блекинге под свою руку на условиях залога, что Магнус и сделал за 34 000 марок серебром, запрошенных голштинцами. При этом было особо оговорено, что данные территории сохранят свои обычаи и не будут включены в состав Швеции.
В 1340 г. граф Герхард был убит во время его карательной экспедиции в Ютландию местным дворянином Нильсом Эббесеном. Но и без того голштинская гегемония, не имевшая в стране социальной опоры и подорванная сопротивлением народа, завершалась. Вместе с ней завершился и опасный для страны период развала. Но к середине XIV в. Дания подошла разоренной, без короля, без единой государственности и территории, в беззаконии и беспорядке.
У истоков средневековья Европа была поделена на два социокультурных ареала: на Средиземноморье, с его античной греко-римской цивилизацией, и на всю остальную территорию, где господствовало родоплеменное, «варварское» устройство племен и народов. К середине XI—XII вв. континент обрел общую, в той или иной мере сходную феодальную организацию, христианскую идеологию и соответствующую средневековую культуру. Но изначальные для эпохи социокультурные различия ощущались еще долго. Кроме того, культура, в значительной мере единая для космополитических высших кругов, обнаруживала все большее своеобразие по мере погружения в глубины народной жизни и локальную среду.
Перестройка общественных приоритетов, новая социальная иерархия и христианство изменили общие правовые и этические принципы, ценностные представления датчан. Но при этом для Дании, как и прочих стран, где средневековое общество, с его жесткой стратификацией и авторитаризмом, выросло непосредственно из родового строя, были как раз особенно характерны и длительное сохранение, органичность традиционных устоев, и неоднородность менталитета высших и низших слоев, и огромная роль культурного взаимодействия с другими народами и странами, материальных и идейных заимствований. Сочетание стойкой традиционности и постоянной открытости для полезных заимствований были столь свойственны Дании, что принцип «изменять себя, не изменяя себе» мог бы стать ее девизом.
С IX в. страна испытывала сильное влияние со стороны Северной Франции и Англии, затем Южной Италии, Византии и Руси. Постоянным было северогерманское влияние, которое стало доминировать с XIII в. Тогда же начались тесные связи с Нидерландами и продолжались заимствования из Франции. Каналами взаимодействия культур и заимствований служили бюргерская среда городов и торговля, военная служба, дипломатические и церковные сношения, династические и брачные союзы. Вопреки бытующему мнению, средневековые люди, в том числе датчане, много путешествовали и не только по своей стране. Непрерывно разъезжали купцы. Бродили по Европе ремесленные подмастерья и ученики, актеры, школяры и нищие. Ездили в разные страны поклониться святым местам пилигримы. Путешествовали в Рим аббаты и епископы. Из Рима приезжали папские легаты, они распространяли на Севере постановления римской курии, папские буллы. Переселялись, основывая новые обители, группы монахов. В Париж, Кёльн и другие города отправлялись на учебу молодые бюргеры, дворяне и бонды. Наемные солдаты переходили от господина к господину. Короли, рыцари ездили на турниры и переговоры, рассылали гонцов, захватывали соседние территории. Как уже говорилось в другой связи, в королевскую семью все время входили иностранные принцессы, в XIII в. все чаще из Бранденбурга, Мекленбурга, Голштинии и других немецких государств. Высокородные невесты привозили своих людей, свои моды и вещи. Строя замки и церкви, господа пользовались зарубежными образцами, а нередко и услугами иностранных архитекторов. Они приобретали заморские блюда, фрукты, вина и пряности, одежду, оружие, предметы обихода и роскоши, песни и литературные произведения.
В Национальном музее Копенгагена, музеях других датских городов среди вещей тех столетий — оружия, украшений, предметов быта — можно увидеть множество иностранных изделий. Судя по этим коллекциям, а также памятникам литературы и права, летописям и т.д., иноземные заимствования воспринимались в первую очередь высшими группами населения: королем, его светским и церковным окружением, верхушкой бюргерства. Подавляющее большинство народа — масса крестьян, жившие бок о бок с ними приходские священники, бедные дворяне, ремесленники, жители маленьких городков — были гораздо слабее или лишь косвенно затронуты зарубежными веяниями, предпочитая жить по старинке. Не только общественное положение, но сами условия жизни, ее суровая повседневность приковывали их к стабильному, локальному существованию.
Крестьяне носили самодельную, от века привычную одежду, ели привычную пищу, пользовались традиционными предметами обихода, постройками и орудиями труда. Они ходили в церковь, соблюдали христианские обряды и справляли народные праздники. При этом они поклонялись также священным деревьям, приносили на свое поле священные камни, сохраняли языческие обряды, связанные с урожаем и плодородием земли, собственным здоровьем и потомством. Как и издревле, верили в связь судьбы государя и страны: «короля-удачу» Вальдемара II крестьяне просили проехать по их полю, дотронуться до их детей, чтобы поле плодоносило, а дети были здоровыми. Областной сепаратизм и обычай обмениваться клятвой с королем на ландстингах были все еще заметным отголоском родоплеменного сознания. Оно также четко проступает в сфере права и судопроизводства, например, в зрелищности, публичности наказаний, в преобладании физических мер наказания (членовредительство, убийство, изгнание), в обычае уплаты и получения части судебных штрафов родичами, в практике кровной мести.
Знать также сохраняла бытовую, повседневную местную самобытность, но все же в наибольшей мере была включена в круг общения общеевропейской верхушки. В середине XII в. хронист Арнольд из Любека писал, что соблюдая свои традиции, датские господа тем не менее «следуют другим в одежде и оружии» и хотя «как люди моря и согласно привычке одеваются в кожу и меха, но носят также лен и пурпур» (т.е. дорогую шерсть), а своих сыновей постоянно посылают в Париж обучаться не только теологии, но и манерам и знанию жизни.
Этот период, особенно «время Вальдемаров», отличался необыкновенным взлетом культуры. Действительно, в середине XII — середине XIII в. огромного размаха достигло строительство дорог, мостов, укреплений и других каменных сооружений (каменное строительство в Дании стало преобладать с начала XI в.). Использовали гранит, традиционные в Скандинавии известняк и песчаник. Камень был местный, из Сконе, но также с Готланда и даже с Рейна. С середины XII в. стали употреблять кирпич, скорее всего итальянского образца. Впрочем, строительного материала постоянно не хватало, и в XIII в. при возведении собора, а особенно крепости подчас разбирали старые постройки. Некоторые первые замки достаточно сохранились, например Хаммерхус на Борнхольме, принадлежавший Лундскому архиепископу. Уникальным был другой замок на Зеландии — в виде многоэтажной круглой башки; ее внушительные руины и сегодня можно видеть неподалеку от Копенгагена. Она была сложена из крупных булыжников, но со ступенчатым основанием из тесаного местного песчаника. Крыша башни опиралась на колонну, мелкие бойницы в стенах служили одновременно окнами. Замок-башня был сооружен в 30-е годы XII в. аббатом местного монастыря — дядей Абсалона. Благодаря усилиям археологов восстановлен облик крепости в Фюросе, возведенной в конце XIII в. Петером Бангом, епископом Роскилле. Эта крепость — типичный укрепленный центр ленной администрации. Ее стены, образующие правильный прямоугольник (45x60 м), служили также подсобными и жилыми помещениями. Хотя типы первых датских замков и крепостей самые разные, но все они представляли собой небольшие сооружения, которые с трудом выдерживали правильную осаду. В равнинной Дании они не могли опираться на холмы, их обычно возводили на островах или под защитой обширных болот.
Небольшими были и первые церкви. Самые ранние строили из дерева (до середины XII в.). Адам Бременский застал примерно 300 церквей в Сконе, 150 в Зеландии и 100 на Фюне. Впоследствии на их месте появились каменные церкви и соборы. Начиная примерно с 1100 г. и до середины XIII в. в Дании было возведено более 1800 церквей. Своим представлением о датском церковном строительстве того времени мы обязаны прежде всего множеству сохранившихся сельских храмов. Скромной и благородной архитектурой и простотой интерьера эти невысокие романские церкви напоминают христианские храмы англосаксов, особенно «датских графств» Норфолк и Суффолк. Английское влияние прослеживается и в миниатюрах древнейшей из сохранившихся датских книг — Евангелии (около 1050-1100). Своеобразны круглые церкви Борнхольма. Массивный, величественный городской собор впервые появился в Рибе на Ютландии (1134—1225), на месте деревянной церкви св. Ансгара (868). Стараниями брата Абсалона Эсберна был воздвигнут великолепный собор в Калуннборге (около 1170). С середины XIII в. начали строить храмы в готическом стиле — в характерной форме вытянутого креста. В этом стиле были достроены или перестроены многие романские церкви. Одна из первых — св. Кнута в Оденсе на Фюне (с 1285 г.). В Зеландии образец высокой и прекрасной готики — церковь в Биркерёде (около 1350). В 1170-е годы (при Абсалоне) на Зеландии началось строительство жемчужины средневековой датской архитектуры — Роскилльского собора св. Люция.
Церкви того времени, особенно на Фюне и в Ютландии, украшались выразительной скульптурой, резными алтарями. Неизгладимое впечатление производит хранящийся в датском Национальном музее «золотой алтарь» из церкви в Лисбьерге (Ютландия, 1125 — 1150). Особой выразительностью отличаются церковные фрески того времени, многие со следами влияния Равенны, Византии, Руси. С XIII в. фресками стали расписывать и жилища богатых господ. От тех столетий сохранилось также около двух тысяч каменных купелей, это самая большая в своем роде коллекция в Европе. Некоторые из них красиво орнаментированы, в частности традиционной резьбой по образцу рунических камней. Со второй половины XIII в. в церковной архитектуре стало преобладать (заметное и ранее) влияние зодчества германских, особенно прирейнских областей, где как раз тогда развернулось очень широкое церковное строительство.
Фрески и скульптура церквей были подлинной «книгой для неграмотных». В доходчивой и ясной форме они передавали сюжеты из Ветхого завета, евангельские и житийные предания, учили нравственности и порядку. Один из повторяющихся мотивов фресок напоминает о вечных циклах бренного земного бытия: это «колесо жизни» — от наделения человека душой (рождения) до ухода души из тела (смерти). В то же время фрески наполнены радостью жизни, множеством ее повседневных деталей, выписанных сочувственной и мастерской рукой. На фресках изображены практически все слои населения и все их занятия и житейские заботы — от пахоты до охоты и войны, от прядения до школьной учебы, и от моления до казни. Благодаря фрескам можно составить представление о многих предметах и обрядах того времени. Обилие бытовых мотивов — особенность старинных фресок Дании, а сама фресковая живопись — блистательный памятник средневековой датской культуры.
Еще в XII в. в Дании появились кафедральные школы, первая — при соборе в Рибе. Как и повсюду в Европе, там изучали семь основных предметов — тривиум и квадривиум. Первенство отдавалось грамматике, под которой понималось «искусство латинского языка». Помимо прочего, теперь датчане могли, не выезжая из страны, изучать устную и письменную латынь, которая открывала двери в высокую европейскую культуру. Обычно школяры изучали латынь по произведению какого-либо одного автора, например Вергилия; видимо, это восходит к французским традициям, в частности к Шартру и Орлеану, где широко изучали также Овидия, Лукиана, Марциала Капеллу. Учебными пособиями чаще всего служили книги европейского происхождения, из соборных и монастырских библиотек, в том числе по медицине и естественной истории; известно, что несколько таких книг в 1131 г. подарил архиепископ лундскому собору. В соответствии с папской политикой, поддерживавшей церковное образование, и согласно распоряжению Лундского архиепископа Якоба Эрландсена (1256) в XIII в. неимущих учеников освобождали от платы за обучение.
Датские хроники ведут свое начало с середины ХII в. Первой из них была Роскилльская хроника, где описаны события начиная со второй трети IX в. Имя ее автора, видимо, соборного клирика, неизвестно; но, похоже, что он был близок к городским кругам. Совершенно иной, придворный характер имеет Краткая история королей Дании», созданная в конце XII в. королевским приближенным, историком и писателем Свеном Аггесеном. Но своей вершины раннее латинское историописание в Дании достигло благодаря другому близкому ко двору автору, Саксону Грамматику. Его хроника, названная позднее «Деяния датчан» (Gesta Danorum, около 1200 г.), по стилю восходит к лучшим римским образцам (воспринятым, видимо, через французскую традицию). Серебряная латынь, эпичность повествования, художественные и исторические достоинства этой хроники до сих пор привлекают к ней внимание историков, лингвистов, литераторов. Хроника Саксона — историческое сочинение, обладающее хронологической протяженностью и последовательностью, это первое подробное описание событий истории Дании, содержащее множество фактов. До 60 красочных «портретов» королей и знатных людей того времени — датчан и недатчан — обрисовал Саксон. Вместе с тем в его хронику, особенно при описании древних времен, обильно включены мифологические сюжеты. Некоторые произведения фольклора, прежде всего героические мифы, саги, легенды известны сегодня только в пересказе Саксона. Из его хроники черпали материал авторы последующих хроник — Зеландской, Ютландской и др. — и многие писатели. Одно из его описаний считают основой шекспировского Гамлета, Хроника дает представление о многих взглядах и устоях того времени. В частности, важную роль хронист отводит женщине; его идеал — сильная, волевая помощница мужа. Наибольшее место сам автор отдает описанию современных ему политических событий, Вальдемару I и более всего Абсалону, которого он выдвигает на первый план. Через все сочинение он проводит идеи верности королю и прошлому страны. Трудом европейского уровня был также «Гексамерон» архиепископа Андерса Сунесена.
Датское искусство, письменность и литература долго сохраняли богатую общескандинавскую основу, в том числе и в эпоху Вальдемаров (с середины XII в.), когда в Дании распространилась рыцарская поэзия и произошел взлет народного поэтического творчества. Висы (песни) и баллады того времени известны по позднейшим произведениям, например сонетам XVI в., в которые они нередко включены. Баллады обнаруживают французское влияние, особенно chansons de geste, поэзии трубадуров и труверов, что весьма культивировались при дворе. Но, хотя песни европейских трубадуров способствовали трансформации древнескандинавской эпики, местная поэзия сохраняла своеобразие и выразительную силу. Она свидетельствует также о том, что даже мышление европеизированной знати было далеко не полностью подчинено церковно-христианской ортодоксальности. Баллады XII—XIII вв. заполнены духами земли и воды, танцующими феями, которые занимают юных рыцарей, девушки следуют за возлюбленными в образах птиц. Жизнь и смерть там сосуществуют, все подчинено судьбе, от которой никто не спасется.
Рыцарская поэзия в Дании опиралась не только на континентальные образцы, но и на самобытную народную поэзию, которая веками не меняла традиционные мотивы и приемы. Популярными в народе сюжетами поэтических произведений — вис были подвиги легендарных королей и истории о несчастной любви. Большое место в них занимала тема преждевременной либо насильственной смерти известных людей. Прекрасные висы о внезапной, вдали от любящего супруга смерти первой жены Вальдемара II Дагмары (Драгомиры) Богемской, в которых воспеваются ее доброта, ум и красота, — одна из вершин средневековой датской поэзии[18].
Уже применительно к концу славного «столетия Вальдемаров» можно говорить об особенностях складывавшегося в Дании языка, в том числе языка письменного права (с ощутимыми немецкими заимствованиями). В это время происходили важные языковые сдвиги: менялось произношение имен, выделялись восточный и западный скандинавские диалекты.