Ступин и Громыхайло видели, как в сапожную мастерскую, как только она открылась, вошли двое. Один был в драповом пальто с меховым воротником и шапке-пирожке. Одна рука его была засунута в карман, в другой он держал саквояж, похожий на дорожный. Другой господин был одет в бобровую шубу и шляпу из мягкого фетра. Лицо его было широкоскулым, что никак не сказывалось на его природной привлекательности. Как только они вошли в сапожную мастерскую, она тотчас закрылась. Конечно, можно было бы взять их сразу, как только они вошли в мастерскую. Однако Иван Федорович строго-настрого приказал не торопиться с арестом и дождаться, когда они изготовятся стрелять в него, судебного следователя по особо важным делам.

«Не суетитесь и не мельтешите, — напутствовал он. — Наберитесь поболее терпения. Надо брать их с поличным, с расчехленной винтовкой, нацеленной на окно, за которым должен буду сидеть я. Это будет явно указывать на их намерения убить судебного следователя. И свидетели этого у вас будут иметься: двое мастеровых-сапожников. Тогда отпираться потом на допросах злодеям будет абсолютно бессмысленно». Жесткие наставления давал двум своим помощникам судебный следователь Воловцов. И он, конечно, был, как всегда, прав. Полицейские надзиратели Георгий Ступин и Ферапонт Громыхайло прошли в соседнюю цирюльню и принялись дожидаться указанного Воловцовым времени.

Вообще, помещения на первом этаже трехэтажного дома, что стоял против «нумеров Щетинкина», были устроены наподобие анфилады. То есть имелся один общий коридор, соединяющий собою отданные в аренду помещения по одну его сторону. Помещения эти сообщались между собой. Так, в помещение цирюльни можно было попасть как из сахарной лавки, так и из сапожной мастерской. А из нее, в свою очередь, имелась дверь в контору швейной мастерской. Обычно двери, через которые можно было бы попасть из одного помещения в другое, были наглухо закрыты. И правда, к чему иметь свободное сообщение, скажем, между цирюльней и сахарной лавкой? Но поскольку подобная надобность заимелась, у полицейского надзирателя Георгия Ступина в кармане находился ключик, открывающий дверь из цирюльни в сапожную мастерскую.

Когда широкоскулый посредник с одноруким стрелком зашли в сапожную мастерскую и закрылись там, Ступин и Громыхайло прошли в цирюльню, и она тоже закрылась для посетителей. Набравшись терпения, стали дожидаться, когда лиходеи, что заперлись в сапожной мастерской, займут стрелковую позицию. Время тянулось мучительно медленно. Так происходит всегда, когда кого-либо или чего-либо ожидаешь. Наконец, часы показали без четверти два пополудни. Ступин и Громыхайло поднялись со своих мест, бесшумно открыли дверь, ведущую в заднюю комнату сапожной мастерской, и вошли. Увидели связанных мужчину и парня с кляпами во рту, которые несказанно обрадовались нежданным гостям. После чего ворвались в главное помещение сапожной мастерской и, говоря сухим официальным языком, провели задержание преступников.

* * *

Когда, завершив трапезу в ресторане гостиницы купца Щетинкина, Иван Федорович Воловцов приехал в Городское полицейское управление, его уже дожидались в комнате для допросов дежурный полицейский чин и Фрол Чагин. Судебный следователь Воловцов вошел в допросную комнату и вновь встретился взглядом с убийцей. Теперь его взгляд выражал усталость и даже некое безразличие к происходящему. Похоже, что Фрол не исключал подобного исхода — оказаться в допросной комнате Городского полицейского управления — и в какой-то мере был готов к этому. Хотя вряд ли допускал, что его раскроют столь скоро.

Иван Федорович сел напротив и задал первый вопрос, спросив про имя. Ответом ему было молчание. Судебный следователь по особо важным делам на молчание никак не отреагировал и продолжил:

— Вы обвиняетесь в совершении убийств коллежского регистратора Ефима Феоктистовича Кержакова третьего января нынешнего года; купца второй гильдии Андрея Семеновича Вязникова одиннадцатого февраля; штабс-капитана 54-й пехотной резервной бригады, ротного командира Леонида Мартыновича Алябьева двадцать первого февраля сего года и, наконец, статского советника вице-губернатора Дмитрия Дмитриевича Бураго… — Здесь Иван Федорович немного помолчал, после чего продолжил: — Вы признаете, что всех вышеназванных господ убили именно вы?

Фрол Чагин снова промолчал, уверенно выдержав взгляд Воловцева, после чего демонстративно отвернулся. Было предельно ясно: говорить он ничего не будет…

— Стало быть, нет настроения общаться. Не обещаю, что оно у вас улучшится… Ничего, — беззлобно произнес судебный следователь Воловцов. — У меня нет ни малейшего сомнения, что вы расскажете все, что требуется следствию. И ваш напарник также все скажет. Также поведаете нам про своих заказчиков братьев Подоконниковых и руководителя городской эсеровской организации Гиршу Гиршфельда…

После этих слов Фрол Чагин медленно поднял голову и в упор посмотрел на Ивана Федоровича. Воловцов взгляда не отвел. Теперь он имел возможность внимательно рассмотреть арестованного. Его лицо был суровым — у парня явно была биография, которая, несмотря на молодость, была непростой. Чувствовался характер. С ним придется повозиться.

— Может, вы начнете давать показания не мне, а кому-то другому, — продолжил судебный следователь по особо важным делам. — Но это не имеет никакого значения для меня. Но все, что хотят от вас услышать, вы скажете… Скоро вы будете бороться за то, чтобы получить каторжных работ по суду хотя бы на год-два меньше. Не скажу, будете ли вы давать показания друг на друга, но других вы сдадите со всеми потрохами — это точно. А собственно, ваши показания, — тут Иван Федорович вполне благодушно взглянул на Чагина, — не особо-то и нужны, потому как доказательств и улик против вас хватает…

После этих слов Иван Воловцов поднялся со своего места. На прощанье сказал:

— Бывай. Ты мне больше неинтересен.

И вышел из допросной…

* * *

Обычно судебные следователи по особо важным делам с нижними чинами полиции не выпивают. И Иван Федорович мог бы ограничиться при прощании с полицейскими надзирателями Громыхайло и Ступиным, что были приданы ему в помощь, обычным пожатием рук и словами благодарности. Однако Воловцов счел возможным и нужным угостить своих помощников хорошим обедом. И не в гостиничном ресторане, где шибко и не поговоришь и где слишком много лишних глаз и ушей. А здесь, в гостиничном нумере, где можно узелок галстука ослабить, а то и вовсе его снять.

Стол ломился от разных яств, а пили белую мадеру (под мясо и паштеты) и смирновскую водочку (под лососину и икорку).

Когда, откушав вдоволь яств и пития, пришла пора прощаться, в нумер постучали. Иван Федорович отворил: на пороге стоял рассыльный.

— Мне бы их высокоблагородие господина Воловцова, — выпалил он и посмотрел на Ивана Федоровича. — Велено вручить лично в руки.

— Я Воловцов, — произнес судебный следователь по особо важным делам и взял из рук рассыльного пакет.

Когда рассыльный удалился, Иван Федорович вскрыл пакет и принялся читать. По мере прочтения его лицо несколько раз меняло выражение. Наконец он дочитал и посмотрел сначала на Ферапонта Громыхайло, а потом на Георгия Ступина.

— Надоел я вам, наверное, за время моего пребывания здесь? — поинтересовался судебный следователь Воловцов.

— Да нет, что вы, ваше высокоблагородие, — отозвался верноподданнически полицейский надзиратель Громыхайло и растянул рот до ушей. — Вот вы меня даже зырянскими пельменями с лососем угостили, о которых я даже не слышал. Когда бы мне еще довелось?..

— Иметь такого начальника — мечта для каждого подчиненного, — выпучил еще более верноподданнически глаза Георгий Ступин, однако было заметно, что в его фразе больше шутейного, нежели серьезного. Иван Федорович шутку оценил и, рассмеявшись, произнес:

— Похоже, рановато мы с вами попрощались. Вот, — он помахал полученным от рассыльного предписанием, — велено мне у вас остаться и открыть следственные действия по новому делу. Так что еще поработаем вместе.

— Так мы это… не против, — ответил Ферапонт Громыхайло.

— Ты за себя отвечай! — урезонил его Георгий Ступин.

— А ты что — против? — удивленно посмотрел на него полицейский надзиратель Громыхайло.

— Нет. Я только за, — широко улыбнулся Ступин.

— Значит, работаем, господа, — заключил судебный следователь Воловцов и отправил в рот тартинку с маслицем и икоркой…