Приглашение Гриши Резниковского в Городское управление полиции — в его квартирку без приглашения и даже спросу заявился Филимон Громыхайло с таким же неулыбчивым увальнем-городовым — явилось для него громом среди ясного неба и никак не менее. Весьма вежливо, но с твердыми интонациями в голосе попросили проследовать в Полицейское управление «для беседы». Резниковский старался беспокойства не показывать, попытался даже улыбнуться, но как-то сразу посерел лицом.

В допросной комнате Городского управления полиции Гришу уже поджидал судебный следователь по особо важным делам коллежский советник Иван Федорович Воловцов. Он намеревался просто поговорить (в качестве допрашиваемого, конечно) со студентом Императорского казанского университета в прошлом и пропагандистом-агитатором партии социалистов-революционеров в настоящем…

Представившись и задав несколько формальных вопросов, судебный следователь Воловцов приступил, собственно, к допросу:

— Я веду дело об убийстве штабс-капитана Алябьева, — начал Иван Федорович, внимательно глядя на Резниковского и наблюдая за его мимикой, жестами, позой. — Дело в том, — тут судебный следователь по особо важным делам чуть помолчал, полагая, что случившаяся пауза в разговоре слегка ударит собеседника по нервам, — что одиннадцатого февраля сего года вас с вашим товарищем видели в расположении роты, командиром коей являлся штабс-капитан Алябьев. Еще мне известно, что господин Алябьев выпроводил вас из расположения своего подразделения, в которое вы с товарищем прибыли, а я бы сказал, просочились, чтобы настроить солдат против своих командиров и в целом против существующей власти. Насколько мне известно, господин штабс-капитан прогнал вас, как нашкодивших щенят. То бишь, с позором. А через десять дней его убили…

— Вы подозреваете меня? — дерзко (насколько хватило ему этой самой дерзости) произнес Гриша Резниковский и впервые за время допроса глянул в глаза судебному следователю. Совершенно не обязательно быть Вильгельмом Вундтом, основателем первой в мире психологической лаборатории, чтобы суметь увидеть в глазах допрашиваемого настоящий испуг.

— Подозревать вас непосредственно в убийстве штабс-капитана Алябьева у меня нет оснований. Пока, во всяком случае, — со зловещей интонацией произнес Иван Федорович. — А вот свидетелем по этому делу вы, несомненно, являетесь. И по закону обязаны отвечать на все заданные мною вопросы…

— Кроме вопросов, ответы на которые могли бы изобличить меня в совершении преступления, — весьма успешно парировал Григорий Резниковский и сослался на «Устав уголовного судопроизводства».

— Вы правы, — кивнул Воловцов и добавил: — Как я уже сказал, непосредственно в совершении убийства господина штабс-капитана Алябьева я вас не подозреваю.

— И на том спасибо. — Резниковский попытался улыбнуться. Получилось вяло, неискренне, его воля дала значительную трещину. Немного поднажать, припугнуть — и он расколется!

— Кстати, за что вы собирались агитировать солдат? Чтобы они не слушались своих командиров? Или чтобы нарушали законы страны? — высказал предположение Иван Федорович и максимально строго и пристально посмотрел в глаза Гриши Резниковского.

— Этого я вам не скажу, хоть пытайте меня! — выкрикнул Резниковский, но голос на последнем слове предательски сорвался на фальцет.

Добродушно улыбнувшись, судебный следователь нанес следующий деморализующий удар:

— Ну что вы. Мы вас пытать не собираемся. Мы что, сатрапы, что ли, какие-то? К тому же расследование деятельности граждан, направленной против правительства и государя императора, не входит в наши полномочия. Мы чаще всего расследуем дела уголовные, так что просто отдадим вас жандармам… Пусть они с вами разбираются, — заключил Воловцов и отвернулся от допрашиваемого. А потом встал со стула и направился к выходу из допросной комнаты. Когда он уже взялся за дверную ручку, то услышал сдавленный голос Гриши Резниковского:

— Погодите, прошу вас…

Судебный следователь остановился и вопросительно глянул на еще более осунувшееся лицо агитатора-пропагандиста. В отличие от полиции, занимающейся охраной правопорядка и расследованием административных и уголовных деяний, жандармерия — неподотчетный полиции орган — ответственна за государственную безопасность и занималась политическим сыском. Попасть в поле зрение Жандармского управления означало сделаться поднадзорным и политически неблагонадежным практически навсегда. Только всемилостивый государь-император, столь ненавистный революционно настроенным гражданам, мог по прошению освободить просителя от полицейского надзора. Преступления против священной особы государя-императора и членов императорского дома, существующего государственного строя и власти карались по суду крайне строго.

Передача Григория Резниковского в руки жандармов означала для него куда большие неприятности, нежели он имел в настоящий момент.

Услышав просьбу Резниковского, Иван Федорович остановился и оглянулся.

— Спрашивайте, что вы хотите знать, — негромко произнес Гриша, окончательно сдавшись, и уставился в пол.

Судебный следователь вернулся к своему месту, сел и, оглядев потерявшего последние остатки воли Гришу Резниковского, задал первый вопрос:

— Вы принадлежите к организации социалистов-революционеров?

— Да, — последовал ответ.

— Как долго?

— Два с лишним года.

— Будучи членом революционной организации, чем вы занимались? — заинтересованно спросил Воловцов и стал заполнять какую-то бумагу.

— Тем, что мне поручалось. Преимущественно это были разовые поручения: разнести прокламации или литературу по определенному адресу, передать кому-либо записку или распоряжение. — Григорий немного помолчал, затем продолжил: — После арестов в конце прошлого года стал пропагандистом-агитатором.

— Одиннадцатого февраля именно с этой целью вы проникли в расположение 54-й пехотной резервной бригады? — показал допрашиваемому свою осведомленность Иван Федорович, чтобы у Григория Резниковского не возникло соблазна чего-либо утаить.

— Да, — последовал ответ.

— С вами кто-то был? — как бы между прочим поинтересовался судебный следователь.

— Это обязательно говорить? — поднял наконец взгляд на Воловцова допрашиваемый.

— Сказали «а», говорите и «б», — заметил Иван Федорович, что было вполне резонно.

— Со мной был Феликс Глухих, — ответил Резниковский и добавил: — Вернее, это я был с ним…

— Что вы можете рассказать о нем? — задал следующий вопрос судебный следователь.

— Да я многого и не знаю, — промолвил Григорий как-то неуверенно. — У нас, знаете ли, не принято о себе шибко распространяться. Мне известно только то, что он окончил реальное училище и самостоятельно примкнул к эсеровскому студенческому кружку. После чего стал одним из лучших агитаторов-пропагандистов партии.

— Ясно… — заключил Иван Федорович. — А кто провел вас в расположение батальона?

— Один фельдфебель… Имени я не знаю.

— Что было дальше? — спросил Воловцов, понимая, что в деле пропаганды среди солдат роты штабс-капитана Алябьева Григорий Резниковский идет под номером два. А номер один — это Феликс Глухих. И разговаривать с ним будет много сложнее, нежели с Резниковским. Да и нельзя покуда его допрашивать. Иначе на Резниковского может пасть подозрение, что это он сдал судебному следователю из Москвы Феликса Глухих. А этого допустить никак нельзя…

— Дальше мы собрали вокруг себя солдат, но не успели начать разговор, потому что появился этот Алябьев. Он сам без помощи со стороны вытолкал нас обоих из расположения роты и сказал, что если еще раз он увидит нас или кого другого в помещениях, где расквартирован батальон, то задержит нас и вызовет жандармов…

— И что вы сделали?

— Мы ушли как оплеванные, — снова глянул на судебного следователя Гриша Резниковский, очевидно заново переживавший позор, когда их с Феликсом грубо вытолкал из расположения своей роты штабс-капитан Алябьев. — А когда мы вернулись и доложили о случившемся Гиршфельду, он сказал, что этот Алябьев скоро расплатится за…

Не договорив, Резниковский осекся и прикусил губу: сам того не желая, он назвал фамилию руководителя человеку, стоящему по ту сторону баррикад. Практически врагу. Иван Федорович все понял и решил сыграть на этом, чтобы окончательно прижать Гришу Резниковского и не дать ему вырваться из расставленных силков.

— Видите, как вы легко сдали главу вашей организации? — вполне дружелюбно произнес судебный следователь. — Вот и впредь поступайте так же, не тушуйтесь и не считайте наше с вами сотрудничество чем-то зазорным. Ведь, в принципе, вы совершаете благое дело: помогаете органам благочиния и правопорядка выводить на чистую воду преступников, место которых на каторге или в тюрьме. Коли у нас с вами так пойдет, — продолжал держать дружественный тон Иван Федорович, — то у нас к вам не будет никаких претензий. Даже если вы в чем-то и провинились. В чем-то несущественном, конечно, — добавил коллежский советник Воловцов и перевел разговор в иное русло: — Кстати, почему многих членов вашей организации арестовали, а ваш этот Гиршфельд до сих пор находится на свободе?

— Это не так-то просто сделать, — подумав, ответил Григорий Резниковский, похоже, что он смирился с будущей участью осведомителя. — Гиршфельд часто меняет свои квартиры. К тому же, полагаю, у него имеются свои осведомители… из ваших органов.

— Вы так думаете? — теперь уже Иван Федорович на время впал в задумчивость.

— Да, я так полагаю, — последовал ответ.

— А что было после того, как вы доложили о своей неудаче в воинской части? — продолжил допрос судебный следователь Воловцов.

Гриша Резниковский какое-то время молчал, после чего изрек:

— Мне известно только, что Гиршфельд встречался с каким-то человеком и речь шла как раз о штабс-капитане Алябьеве.

— Вы видели этого человека? — быстро спросил Иван Федорович.

— Нет, — ответил Резниковский вполне искренне. — Я не вхожу в число приближенных Гиршфельда.

— А Феликс Глухих входит? — внимательно посмотрел на допрашиваемого судебный следователь.

— Кажется, нет… — Григорий замялся, а потом добавил: — Я точно не знаю.

— А если б знали, сказали бы? — продолжал пытливо смотреть на Гришу Резниковского Иван Федорович.

— Если бы знал — сказал бы, — негромко произнес Резниковский после продолжительного раздумья.

Судебный следователь дописал какую-то бумагу, что начал заполнять еще в середине допроса, и пододвинул ее поближе к допрашиваемому.

— Сейчас мы с вами подпишем вот этот документ, являющийся договором о сотрудничестве, и можете быть свободны. — При этих словах Григорий Резниковский быстро поднял голову и недоверчиво посмотрел на судебного следователя. — Да, да, я отпускаю вас, — по-доброму улыбнулся коллежский советник Воловцов, хотя делать этого ему очень не хотелось. — Подписывайте и ступайте себе домой.

Иван Федорович протянул Резниковскому перьевую ручку, предварительно макнув ее в чернильницу. Тот осторожно взял ручку, какое-то время подержал ее в руках, глядя на нее невидящим взором, после чего расписался там, где указал судебный следователь.

— Поздравляю вас, Григорий Владимирович, — нарочито радушно произнес судебный следователь Воловцов. — Вы сделали правильный выбор, уверяю вас. На свободе в Казани в добром здравии и при деле все лучше, нежели греметь кандалами и кашлять кровью на каторге в Сибири. — Иван Федорович убрал подписанную бумагу во внутренний карман вицмундирного сюртука и продолжил: — Когда вас будут расспрашивать, кто вас допрашивал, какие вопросы задавали, о чем были эти вопросы, то отвечайте, что допрашивал, мол, командированный из Москвы судебный следователь, а вопросы его касались вашего старого дела о вымогательстве трех тысяч рублей у доктора Вахмистрова. Дескать, следователь все выспрашивал, как я… то есть вы… — поправился судебный следователь, — додумались до такой глупой шутки, как будто бы вымогая три тысячи рублей, грозить убийством всему семейству, и не подсказал ли кто так сурово подшутить над господином доктором. На что вы ответили следователю, что нет, придумал все я сам, за что и выперли из Императорского университета… И еще, — лицо коллежского советника сделалось суровым, — вам надо постараться попасть в доверенные лица к вашему руководителю Гиршфельду. И обо всех нарушениях правопорядка со стороны организации социалистов-революционеров и лично Гиршфельда вам надлежит докладывать либо мне, либо — после моего отъезда — начальнику Казанского губернского жандармского управления господину полковнику Мочалову или его помощнику. Возможно, что вам за это станут даже платить какие-то деньги, поскольку вы прикладывали известные усилия, трудились, можно сказать, а за всякий труд надобно платить… Вам все ясно? — принял еще более грозный вид судебный следователь по особо важным делам.

— Ясно, — едва слышно промолвил Григорий Резниковский.

— Что ж… Более докучать вам вопросами я не намерен. Вы свободны, — сказал как отрезал Воловцов и тотчас потерял интерес к собеседнику.

Григорий поднялся — после подписания документа о сотрудничестве он как-то разом обмяк, плечи у него обвисли, и он стал похож на какой-то дряблый овощ, долго залежавшийся на складе.

Приват-доцента Павловского в тот же день выпустили. И даже извинились за предоставленные неудобства…