Прошения Марии не остались без ответа. Иосифу наконец разрешили написать жене и матери, но без указания местопребывания. Мари Волконская заверила ее, что в Сибири Иосифа нет, и все равно молодая женщина чувствовала облегчение. Ей разрешили передать мужу некоторые вещи, и она уверилась, что ее любимый супруг жив. Маша снова закидала прошениями императора и Бенкендорфа, но все было безрезультатно. Отец, вопреки своим заверениям, стал наезжать в Яновку, надеясь сломить упорство непокорной дочери.

— Повторяю: ты считаешься свободной женщиной, — уверял он ее, размахивая руками. — Послушай меня, возвращайся домой, подумай о матери. Ей недолго осталось.

Маша всхлипывала в ответ, не сдавалась. Не сдавалась и Катенька, добровольно заточившая себя в Коншинке. Так пролетело еще два года, и Мария снова написала письмо в Третье отделение. Она сетовала, что осталась вдовой при живом муже, что у нее есть ребенок, который никогда не видел отца, и что ей приходится жить приживалкой в чужом доме. Стоит ли говорить, что ответа не последовало. Тогда бедная женщина решилась ехать в Москву, надеясь поднять связи, и засобиралась в дорогу. Магдалина Осиповна, глядя на ее приготовления, смахивала слезинки, прятавшиеся в глубине морщин. Со времени ареста сыновей она очень постарела и похудела.

— Машенька, Левушку‐то оставь, не бери в дорогу, — сказала старушка. — Он уже три дня кашляет. Негоже ему по холоду.

Мария немного подумала и согласилась:

— Да, так будет лучше.

— А у кого остановишься, душа моя? — Магдалина Осиповна поправила застиранный чепец с оборками.

— У Демидовых. — Маша торопливо покидала в дорожный саквояж несколько платьев. Карета уже ждала ее у крыльца. Молодая женщина надела шубу, завязала под подбородком ленты черной шляпы и протянула руки к свекрови.

— Берегите себя, маменька. С вами что случится — что со мной‐то будет?

— Да сберегу я себя, — заверила ее старушка. — Ради вас сберегу. Лучше меня за Левушкой никто не присмотрит.

— Ну, присядем на дорожку. — Мария опустилась на кровать — и тут же вскочила. — Господи, а браслет! Браслет‐то забыла. — Она бросила в сумку футляр, и свекровь удивленно раскрыла глаза:

— А его зачем?

— Ну как вы не понимаете, — лицо Марии просветлело, — это же мой талисман. Он принесет мне счастье, я уверена.

— Ну, коли так… — не стала спорить Магдалина Осиповна, обняла и перекрестила ее: — Ступай с Богом.

Молодая женщина выбежала из дома и, не оглядываясь, села в карету. Лакей тотчас же укутал ее ноги медвежьей шкурой: на улице стоял февральский мороз. Кучер тронул поводья, и Мария понеслась в неизвестность. Она знала, что Андрей Михайлович тоже отправился в Москву, намереваясь отговорить дочь от безумной затеи, и это ее не радовало. Мысли о матери, оставшейся в Крыму, в их огромном и некогда счастливом доме, тоже не доставляли удовольствия. Бороздин писал, что Софья Львовна постепенно угасала и лишь иногда оживлялась, когда слуга приносил ей скрипку. Все это, конечно, было очень печально, и Маша подумывала о том, чтобы навестить мать. Нет, никакая сила не заставит ее отказаться от ее Иосифа. Она просто поддержит больного человека — и вернется в Яновку. Думая об этом, она не чувствовала холода, проникавшего в карету, не обращала внимания на еду и ночлег на постоялых дворах. А потом мысли снова вернулись к супругу, и молодая женщина сжала браслет в кармане шубы. Да, он должен принести ей счастье, ведь его подарил он — самый главный мужчина в ее жизни! Но если нужно, она расстанется с этой драгоценностью… Да, если нужно будет дать деньги, чтобы спасти любимого. Денег у нее нет, свекровь дала на дорогу совсем немного. И тогда… Мария застонала. Как же больно об этом думать!

В таких грустных мыслях она добралась до Москвы. Большой дом Демидовых встретил ее тишиной и холодом. Слуга доложил, что барин, Андрей Михайлович, приехал «вчерась» и распорядился натопить комнату на втором этаже, предназначавшуюся для дочери. Маша попросила слугу не докладывать о ее приезде, дескать, она сама обязательно даст знать отцу, и, стараясь ступать неслышно, поднялась в свою комнату. Но не успела она открыть дверь, как в коридоре показался Бороздин. Сначала он сурово сдвинул брови, намереваясь отчитать дочь, но потом передумал и поцеловал ее в щеку:

— Здравствуй, Маша.

— Здравствуйте, папенька. — Мария прошла мимо него и пропустила лакея, несшего ее дорожную сумку. Отец подошел к ней и потрепал по плечу:

— Ну будет, будет дуться. Нам нужно поговорить, ты не находишь?

Молодая женщина побледнела от негодования. Когда же закончатся эти разговоры, имевшие своей целью только одно — разлучить ее с законным супругом?

— Мне показалось, мы достаточно поговорили об Иосифе и о моей дальнейшей судьбе… Но если вы что‐то хотите сообщить мне…

Андрей Михайлович присел на стул с гнутыми ножками. Пламя свечи позволяло разглядеть его лицо — полное, румяное, холеное. Похоже, болезнь жены никак на него не повлияла.

— Ты по-прежнему воспринимаешь нас с матерью как врагов, — спокойно начал он, — но это не так. Мы желаем добра тебе и Лоло, — при упоминании имени сына, которого она оставила со свекровью, Маша вздрогнула.

— Вы вспомнили о своем внуке, — прошептала она с иронией.

— Я о нем не забывал, и тебе это известно, — парировал отец. — А вот ты, кажется, о нем забыла. Тебе напомнить, что у твоей кузины Мари умер ребенок? А все потому, что она его бросила… Да, да, бросила, хотя тогда всем казалось, что она поступает правильно. Но дитя не может без матери… Дед и бабушка сдували с него пылинки — и чем все закончилось? Ты желаешь такой судьбы для Лоло? Между прочим, отъезд дочери и смерть внука подкосили генерала. Я всегда считал его здоровяком, он мог бы еще жить и жить, если бы не эти события. Раевский скончался вскоре после Николеньки. Впрочем, тебе, наверное, это неинтересно. Дни твоей матери тоже сочтены, а ты не удосужилась с ней встретиться. Нет ничего хуже неблагодарных детей.

— И непонимающих родителей, — еле слышно ответила женщина. Генерал побагровел. Он уже забыл, что играл роль доброго печального отца.

— Ты упряма, как ослица! — заорал Бороздин. — И твое упрямство приведет к новым бедам. Несчастная Магдалина Осиповна и твои пасынки ничего не знают об Иосифе, они страдают не меньше твоего — и в этом только твоя вина.

Маша вздрогнула и хотела возразить, но генерал стукнул кулаком по столу. Пламя свечей заплясало на стенах, и молодой женщине стало жутко. Сегодня отец был для нее каким‐то чужим и не совсем понятным. Что же он имел в виду?

— Да, это только твоя вина, — повторил Бороздин, — и ничья больше. Не моя и не государя императора. И не спорь со мной. Ты думаешь, что действуешь в интересах Лоло? Как бы не так! Ни одна нормальная мать, зная, что ее ребенок — сын государственного преступника и может быть лишен дворянского звания и всех привилегий, — не станет настаивать на поездке в Сибирь. Ни одна, слышишь? Ни одна не согласилась бы последовать за мужем, который не думал о будущем ее и детей. Если бы думал — разве связался бы с заговорщиками? Только не нужно упоминать о своем дяде — я потерял к нему всякое уважение. Да, да, потерял, потому что он оказался изменником. С твоим муженьком они два сапога пара и не стоят своих жен.

Маша едва не задохнулась от негодования:

— И вы… вы смеете!

Бороздин махнул рукой:

— Да брось. Мне надоело выслушивать длинные рассуждения о клятве перед алтарем и о супружеской верности. И притом… ты давала клятву перед католическим алтарем, считая себя православной. Твоего брака не существует и никогда не существовало.

— Да как… — спазмы сжимали Марии горло, и она не могла вымолвить ни слова.

— Успокойся и послушай меня, — отец немного сбавил тон. — Государь дал возможность женам изменников с честью выйти из положения и начать жизнь заново. Ты можешь выйти из этих отношений и прекрасно устроить свою судьбу. Подумай о Лоло. — Он устало провел рукой по лбу и замолчал в ожидании ответа.

— Вы ждете от меня послушания? — наконец проговорила молодая женщина. — Только зря теряете время. Возвращайтесь домой.

Андрей Михайлович развел руками:

— Ладно, пришло время сказать тебе всю правду. Вот уже на протяжении нескольких лет ты забрасываешь прошениями государя и Третье отделение. Все это напрасно, дорогая, потому что Иосиф тоже не поедет ни в какую Сибирь.

Она расширила глаза от удивления:

— Значит, вам известно, где он?

— Конечно, — заверил ее генерал. — Он до сих пор в одиночной камере в крепости. Смею тебя заверить, ему там очень тяжело. Твой муж живет в сырости и уже подхватил разные болезни. Цинга съела почти все его зубы, он кашляет не переставая и жалуется на сердце и боли в ногах. Еще немного — и Иосиф умрет в страшных мучениях — все из-за твоего упрямства.

Маша закрыла лицо руками и начала всхлипывать.

— Сибирь стала бы для него спасением, — продолжал суровый отец. — Там свежий воздух, хорошая еда. В конце концов, там его друзья и их жены, которые присмотрели бы за ним. Но твое упрямство делает это недостижимой целью. Пока ты не согласишься расторгнуть брак, твой муж останется в крепости.

Мария вскинула голову, щеки ее пылали.

— Никогда! — крикнула она, и Андрей Михайлович скривился:

— Если это твое последнее слово, что ж, жди уведомления о том, что твой супруг скончался. Уверяю тебя, оно не за горами!

Дочь прислонилась к стене и была похожа на мраморную статую.

— Если ты проявишь благоразумие, — сказал Бороздин, вставая, — он тотчас поедет в Сибирь. Этим ты спасешь и его, и себя, и вашего сына. — Он сделал паузу и добавил: — И госпожу Поджио. Я знаю, что ее дела крайне расстроены и она сидит без денег. Обещаю тебе, я возьму опеку над ней и сыновьями Иосифа от первого брака, они ни в чем не будут нуждаться. Ты и Лоло поселитесь в любом из наших имений. Я думаю, лучше Крыма вам не найти. Если хочешь, поезжай с сестрой за границу. Поживете немного там, успокоитесь — и вернетесь в Россию.

Маша вздрогнула:

— С Катей? Разве она…

— Она согласилась прервать отношения с Лихаревым, — с радостью сообщил Андрей Михайлович. — Впрочем, сестра тебе сама обо всем расскажет, если завтра ты отправишься со мной в Крым. Она сейчас там.

Мария сложила руки на груди.

— Хорошо, отец, я подчиняюсь вашей воле, вы не оставили мне выбора. Но я никогда не забуду Иосифа и не выйду замуж за другого, это я вам обещаю.

Генерал улыбнулся про себя. Он уже присмотрел дочерям достойные партии, но не хотел настаивать. Первая победа одержана, Катя и Маша свободны. А потом, через некоторое время, можно поговорить и о свадьбе.

— Это, дочка, твое дело, — миролюбиво заметил он. — Живи и расти ребенка, а там видно будет. Кстати, чтобы не терять времени, напиши-ка письмо для Магдалины Осиповны, я к ней при случае съезжу.

Маша покачала головой:

— Никакого письма не будет, папенька. Я не смогу сбежать вот так, вдруг. На обратном пути мы заедем к ней, и я все расскажу. Если она меня проклянет — что ж, будет права.

Бороздин не стал спорить, зная характер дочери:

— Ну хорошо, хорошо, милая.

— А вот вы завтра напишете Бенкендорфу просьбу перевести моего мужа из крепости в Сибирь, — продолжала молодая женщина. — Я уступаю вашему требованию и должна быть уверена, что и вы сдержали свое слово.

— Я тебя когда‐нибудь обманывал?! — загремел Андрей Михайлович — и тут же осекся. Маша могла с этим поспорить. — Ладно, ладно, — добавил он миролюбиво. — Все будет сделано. Мари потом напишет, что я остался верным своему обещанию.

Мария улыбнулась и опустила голову:

— Что ж, тогда я пошла укладываться.