Андрей Михайлович не видел своих дочерей довольно давно. Он знал, что Мария обивает пороги и строчит письма в надежде что‐нибудь узнать об Иосифе, и знал, что все ее прошения остались без ответа. Совсем недавно он снова написал Бенкендорфу, что его старшая дочь, вышедшая замуж против его воли, может отправиться в Сибирь, не иначе как подвергшись его проклятию. Но он желает уничтожить ее сомнения относительно того, доходит ли помощь, адресуемая для обоих Поджио, в Читинский острог. Бенкендорф, настроенный довольно доброжелательно по отношению к несчастному отцу, тотчас ответил: «Иосиф Поджио не находится еще в Читинском остроге, но я могу вас уверить, милостивый государь, что он аккуратно получает все письма, вещи и деньги, отправляемые при моем посредстве». Обрадовавшись такому обороту, генерал снова принялся писать, на этот раз императору Николаю I. Он умолял самодержца оставить Иосифа в одиночной камере в Шлиссельбургской крепости и лишить его возможности получать письма, которые Мария регулярно писала супругу. Николай I через Бенкендорфа ответил согласием. Читая это послание, Андрей Михайлович злорадно усмехался и шептал:

— Ей ничего не останется делать. Она отступится от этого изменника.

Но шли дни, месяцы, а Маша не отступала от своего решения. Сначала Андрей Михайлович не собирался ехать в Яновку, чтобы дать Марии время подумать. Ему было прекрасно известно, что старшая дочь, лишенная всех средств к существованию, испытывает нужду и только поддержка и помощь семьи Лихарева позволяют ей сносно жить. Но на его поездке настояла Софья Львовна, почерневшая и иссушенная страшной, неизлечимой болезнью, и, уступив умирающей жене, генерал отправился в Яновку, прихватив в собой документы, которые, как ему казалось, смогут сломить упорство Марии. Легкие дрожки бежали по растаявшему снегу, кое-где попадая в рытвины, солнце ласкало лицо первыми весенними лучами, но погода Бороздина не радовала. На протяжении нескольких лет его мучила одна и та же мысль: как получилось, что он, губернатор, генерал, не усмотрел за собственными дочерьми?! Как получилось, что они обе стали женами государственных преступников и не хотели отрекаться от мужей?!

Слуга Захар, постаревший за эти годы, помог ему снять пальто и проводил к Магдалине Осиповне. Женщина сидела у окна в гостиной и пила чай. Увидев родственника, она вздрогнула и помедлила, прежде чем встать, но воспитание не позволило ей проигнорировать человека, желавшего ее сыну только зла.

— Рада видеть вас, милостивый государь, — Магдалина Осиповна протянула ему руку, пахнувшую цветочным мылом, и он едва прикоснулся к ней губами. — Зачем пожаловали? Приехали навестить дочь и внука?

Андрей Михайлович покраснел и не решился сказать правду убитой горем матери. Впрочем, она сама обо всем догадалась.

— Скоро время обеда. Если хотите, милости просим к нашему скромному столу.

Он покачал головой:

— Благодарю, но, знаете ли, дела.

Госпожа Поджио пожала плечами:

— Что ж, дела так дела. А Машенька с Левушкой наверху. Левушка сегодня плохо спал, и она, бедная, измучилась. Сейчас почивают.

Бороздин кивнул и поднялся на второй этаж. Если Маша спала, он намеревался разбудить ее, потому что разговор не требовал отлагательств. Но дочь не спала. Сидя за столом, она что‐то писала, и генерал догадался: это очередное письмо. Нужно во что бы то ни стало помешать ей уехать! Андрей Михайлович перешагнул порог:

— Здравствуй, Маша.

Молодая женщина вздрогнула и обернулась.

— Давненько же я вас не видала, папенька.

Он подошел к ней и поцеловал в щеку.

— Ты что‐то сегодня бледна.

— Левушка плохо спал, — ответила Мария. — А вы с чем хорошим пожаловали? Получили вести от Иосифа?

Бороздин крякнул:

— Дался тебе Иосиф. — Он вытащил из портфеля документы и бросил на стол: — На, читай.

Щеки Марии порозовели:

— Это о нем?

— Обо всех изменниках, — буркнул генерал. — Постановление правительства и Синода. Может быть, оно тебя образумит.

Дочь провела рукой по лицу:

— Так, значит… А я думала…

— Да ты почитай, — настаивал отец. Маша покачала головой:

— Мне незачем это читать.

— Тогда прочитаю я, — Андрей Михайлович, задыхаясь, взял постановление. — Знаешь, о чем тут написано? Государственные изменники отныне живые мертвецы, политические мертвецы, их будто уже нет, понимаешь?

На длинных ресницах молодой женщины повисли слезы.

— Да что вы такое говорите, папенька? — Она сжала пальцы. — Разве так можно говорить о живых?

— Они только кажутся живыми, — заверил ее Бороздин. — И потому их жены считаются вдовами и могут вторично выйти замуж при живом супруге.

Мария содрогнулась и сжалась.

— Я не желаю этого знать, — произнесла она твердо. — Если вы приехали только за этим, то я вас не задерживаю.

Андрей Михайлович растерялся:

— Постой, ты что‐то не то говоришь. Тебе нужно посидеть и подумать. А еще подумай о матери. Она не переживет этого.

— Уходите, — Мария встала с твердым намерением указать отцу на дверь. — И забудьте сюда дорогу.

Генерал воздел руки к небу, словно взывая к Богу:

— Ты сама не соображаешь, что делаешь.

Дочь топнула ногой:

— Уходите.

Бороздин понял, что сейчас он ничего не добьется.

— Хорошо, хорошо, я уйду, — засуетился генерал. — Но, ради всего святого, обещай мне навестить мать. Она… Она умирает.

Маша опустила ресницы:

— Обещаю.

Она подошла к кроватке и с улыбкой посмотрела на спящего Лоло. Андрей Михайлович поспешил выйти, не поцеловав внука. На душе скребли кошки. Что он скажет жене? Упрямая Машка не хотела сдаваться. Выбежав из дома, он почувствовал боль в сердце и опустился на крыльцо, не заботясь о чистоте своего пальто. «Может быть, ну ее, пусть едет к этому своему? — мелькнуло в голове, но генерал тотчас отогнал эту мысль: — Жена не переживет. Да и Машка там сгинет, ребенка загубит. Нет, нет, отступать нельзя, нельзя». Он кивнул кучеру, смотревшему на него с сожалением:

— Что расселся?! Помоги встать!

Рыжий детина поднял господина под мышки и усадил в дрожки. Андрей Михайлович бросил прощальный взгляд на окна, намереваясь увидеть дочь за шторами, но ее там не было.

— Ничего, еще посмотрим, чья возьмет, — буркнул Бороздин и махнул кучеру: — Трогай!