Александра забрали 3 января. Не успели женщины оплакать разлуку с ним, фельдъегерская тройка приехала за Иосифом. Катенька, увидев в окно знакомого усатого фельдъегеря, побледнела и все поняла. Она бросилась в комнату сестры. Маша, держась руками за живот, откинулась на спинку стула. В ее лице не было ни кровинки.

— Что, началось? — Катя не знала, что делать: то ли бежать за домашним врачом, то ли рассказать сестре об экипаже. Маша покачала головой:

— Нет, не началось. Я тоже видела этого фельдъегеря. Даже не знаю, как сообщить Магдалине Осиповне. Это ужасно, это так ужасно, Катенька!

Сестры бросились друг к другу в объятия и зарыдали. Мария первой взяла себя в руки.

— Пойдем, — она потянула Екатерину вниз, на первый этаж. — Мы должны быть с ней, когда… — женщина не договорила. Они спустились в гостиную. Иосиф, поразительно спокойный, стоял посреди комнаты с дорожным саквояжем. Увидев жену, он попытался улыбнуться:

— Это должно было случиться, правда?

Молодая женщина опустила голову. Катя, не желая им мешать, метнулась за свекровью.

— Хорошо, что фельдъегерь дал мне возможность побыть с тобой наедине, — прошептал итальянец и достал из кармана футляр. — Держи и береги его. Это старинный браслет, мужчины вручали его своим женам после рождения первенца. Его носила моя первая жена, но она умерла, и теперь он по праву принадлежит тебе.

Маша покачала головой.

— Мне не нужен браслет, мне не нужно ничего, кроме тебя.

Он положил футляр ей на ладонь и накрыл своей.

— Я хотел бы его увидеть, когда вернусь.

Мария постаралась улыбнуться:

— Хорошо, я сберегу его.

Оба вздрогнули. Послышались крики, рыдания и вздохи. Катя вела под руку Магдалину Осиповну.

— Осенька, да что же это такое! — причитала она, размазывая слезы по морщинистому, враз постаревшему лицу. — Почему меня лишили сыновей?

Иосиф отстранил Марию и прижал к груди обезумевшую от горя мать.

— Я обещаю, что мы скоро вернемся, — прошептал он ей на ухо. — Мы ни в чем не виноваты. Вернее, наша вина не такая, как у других. Государь должен во всем разобраться, и нас отпустят.

Мария и Екатерина переглянулись. Им так хотелось в это верить!

— Вы слышите меня, мама? — спросил Поджио и взял обеими руками седую голову матери в неизменном чепце. Руки обожгли ее горячие слезы.

— Слышу, — вымолвила старушка.

— Тогда простите меня за все ваши переживания и благословите, чтобы Бог услышал ваши молитвы и вернул меня в этот дом, — попросил он. Магдалина Осиповна поднесла три перста ко лбу сына, собираясь перекрестить, — и упала без чувств. Двое слуг, Карп и Опанасий, наблюдавшие за горестной сценой, подбежали к несчастной и отнесли ее на диван. Откуда ни возьмись выбежали трое детей Иосифа, которых безуспешно пыталась увлечь играми горничная, и бросились к ногам отца.

— Папа, вас действительно забирают навсегда? — спросил старший, вцепившись в ногу отца и не желая ее отпускать. Поджио сел на корточки и обнял детей.

— Это ложь, — твердо сказал он, — и скоро вы в этом убедитесь. Мне просто необходимо уехать очень далеко, но всего лишь на время. Я надеюсь, что вы будете хорошо себя вести и обрадуете меня хорошими новостями, когда я вернусь.

— Правда?! — воскликнули все одновременно.

— Правда, — подтвердил Иосиф. — А теперь бегите в детскую. Видите, бабушке плохо. Вы должны поддержать ее своим прекрасным поведением.

Дети переглянулись, потом посмотрели на Машу и Катю. Мария первой пришла в себя.

— Да, мои милые, бегите, — сказала она бодро. — Вы скоро увидите папу, нужно только немного подождать.

Итальянец слабо улыбнулся и, не оглядываясь, вышел из дома, где его поджидал недовольный фельдъегерь.