Джита и мать пили чай за столиком под пальмой, когда машина подъехала ко двору. Нара подбежала и кинулась матери в объятия. Из дома выскочили дети, но Джита прикрикнула на них, и малышня исчезла. Аша принес из дома еще чашек для чая и ушел вместе с женой. Наконец Нара разомкнула объятия.

— Мам, это Давид.

Мать протянула руку и на ломаном армянском сказала, что ей приятно познакомиться.

— Можно на русском, это мой второй родной, у меня мама из России, — улыбнулся Давид, пожимая руку. — Мы прямо обыскались, домой к вам ездили.

Мать внимательно всматривалась в его лицо.

— А я вас где-то видела… На пляже. Предлагала массаж.

Давид удивленно приподнял бровь:

— Точно! И татуировку хной. В первый же день на пляже. Помню, подумал тогда про Нару.

— Получается, ты была совсем рядом! — воскликнула дочь. — А я тебя искала повсюду… Как ты нашла нас?

Мать жалобно улыбнулась. Нара заметила, что вид у нее изможденный.

— Знала только, что вы где-то в Морджиме. Утром пришла, поспрашивала и нашла этот дом. От Джиты узнала, что вас забрали.

Она хотела что-то добавить, но промолчала. Давид разлил чай по чашкам. Теплый воздух временами освежался прохладой от бриза, что веял со стороны океана. Нара с матерью сели рядом, в обнимку, Давид напротив.

— Домой улетаете? — спросила мать.

— Мам, ты откуда про это знаешь? — удивилась Нара.

Та помедлила, потом дрогнувшим голосом сказала:

— Виделась с начальником полиции.

Она взяла чашку, но руки дрожали так сильно, что сделала единственный глоток и вернула посуду на стол. Нара осторожно дотронулась до ее плеча. Та нежно поцеловала ладонь дочери.

Давид ушел, вернулся с гитарой и стал негромко наигрывать. Лицо матери в слабом свете электрической лампочки казалось гладким и молодым. Нара смотрела на курносый профиль матери и видела себя.

Та почувствовала взгляд, повернула лицо и улыбнулась, тепло и одновременно грустно. Потом перевела взгляд на Давида.

— Можешь сыграть «О, сирун, сирун»? Давно не слышала, такая красивая песня.

Давид стал играть, а мать с закрытыми глазами начала тихо подпевать, и когда дошла до слов «но ты безжалостно предала», дотронулась до щеки Нары и повернула ее голову к себе.

— Простила? — спросила тихо.

— Да, да, — прошептала Нара.

— Это, — мать попыталась улыбнуться, но губы ее не слушались и тряслись, — теперь самое главное для меня.

— Мам, поехали с нами! — Нара ткнулась головой ей в грудь.

Та поцеловала ее в волосы и тяжело вздохнула.

— Не могу. Не сейчас. — И она отстранилась от Нары.

— Что тебе тут делать? А папа простит тебя, я знаю.

Мать закрыла лицо ладонями и заплакала, плечи ее вздрагивали. Давид продолжал играть, не глядя на них. Спустя минуту женщина вытерла лицо руками и улыбнулась.

— Говорят, мой целебный массаж делает чудеса. Может, я и научилась этому, чтобы… когда-нибудь помочь ему.

— Тем более, мам!

На секунду лицо матери озарила надежда.

— Потом. Я… не могу сейчас.

— А когда сможешь? — спросила Нара.

— Не знаю пока, — ответила мать, помедлив, а затем добавила ласковым, обезоруживающим голосом: — Это как бог даст. Но обязательно приеду.

Она встала.

— Вам нужно отдохнуть, я и сама очень вымоталась сегодня. От меня больше никакого толку, только слезы буду лить без конца. Пусть Аша отвезет меня.

Подошла к Давиду и крепко обняла его, поцеловав в щеку. Повернулась к дочери, и они долго стояли обнявшись. Нара чувствовала, как неровно и часто бьется материнское сердце у нее под щекой. Мать наклонилась к ее уху и прошептала:

— Девочка моя, родная… Как я вас люблю — и тебя, и папу твоего. Передай ему это, скажи…

Нара отстранилась и посмотрела матери в глаза.

— Что значит «передай»? Мы ведь завтра увидимся, и я еще уговорю тебя ехать с нами. Сама ему скажешь.

Мать ничего не ответила, только слабо улыбнулась и снова прижала ее к себе. Нара почувствовала, как напряглось ее тело, словно она держалась из последних сил. Что-то было не так, но Нара не могла понять, что именно.