Пока мать суетилась, накрывала на стол и заваривала чай, Нара обводила взглядом убогую обстановку комнаты. В левом углу металлическая раковина с растрескавшимся зеркалом, в правом — маленькая газовая плитка и полки для посуды. Просевший тростниковый потолок, неровные стены под грязно-желтыми обоями с пятнами плесени.

Перед единственным раскрытым оконцем стоял узкий стол, накрытый узорчатой, застиранной до полной потери цвета скатертью. Входной двери не было, проем закрывался куском цветной ткани, и это сразу напомнило Наре трущобы.

Она зажмурилась, мысли блуждали. Может, она все еще спит, может, это действие снотворного?

Но когда открыла глаза, все осталось на месте. Никакого особняка, никакой блистательной великосветской леди. Только пропахшая плесенью комната и чужая, постаревшая женщина, суетящаяся над чайником.

Мать присела напротив.

— Какая же ты красивая стала, доченька. — Она всхлипнула. — Я молодая хорошенькой была, но ты еще краше!

На этих словах заплакала, уже не сдерживаясь, но взяла себя в руки, вытерла ладонями лицо и жалобно улыбнулась, отчего на лице появилось множество морщин вокруг глаз и губ.

— Видит Бог, я сделала все, чтобы найти тебя. — Она заглянула Наре в глаза. — Ты мне веришь? Ты, наверно, считаешь, что я тебя бросила? Забыла?

Нара кивнула. Та бросилась к ней, порывисто обняла. Потом наполнила чайник, зажгла горелку, поставила на стол чашки и блюдца.

— Спустя примерно год, как я прилетела сюда и прошла эйфория от этой райской жизни, я стала звонить на наш домашний телефон. День за днем набирала номер — никто не отвечал. Потом на мобильный твоего отца — номер уже не обслуживался.

Мать достала из сумки электронную сигарету, сделала подряд несколько затяжек и блаженно прикрыла веки — лицо ее расслабилось. Пряный дым, отдающий гвоздикой, стал распространяться по комнате. Ощущение нереальности происходящего усилилось.

— Тогда я отправила длинное письмо на наш домашний адрес. Всю душу в это письмо вложила, но ответа не получила. Потом наконец дозвонилась соседке с нижнего этажа, — продолжила мать, — мы с ней немного дружили. Попросила ее передать весточку от меня, а она ответила, что вы съехали. Куда — не сказала. Наверное, и сама не знала.

Нара опустила голову.

— После того как папа стал инвалидом, мы переехали в деревню, к его сестре.

— Ах, Нарочка, милая… — Мать прижала руки к груди. — Про то, что его покалечили, я узнала только три года назад… До этого я на пару дней в Ереван прилетала, тайком от Роберта, он тогда в Мумбаи был по делам. Пробежалась по соседям, кинулась в адресное бюро — безрезультатно. В банке хотела деньги положить на твое имя, но без точного адреса отказали…

Нара молча слушала, не в силах произнести ни слова.

— А когда появились все эти соцсети, я годами тебя там искала. Постоянно заходила, набирала твое имя по-разному — и Нара, и Нарочка, и с фамилией, и без, и сокращенно. Столько девушек просмотрела… И вот недавно, слава богу, наконец нашла! Не поверила своим глазам сначала — думала, показалось. А потом увидела твои фотографии и поняла — ты, моя девочка… Как еще могла тебя найти? Армения ведь не моя родина, ни с кем там толком не сдружилась, не обросла связями… Как в восемнадцать сбежала из дома, так и не возвращалась. Моталась по свету со своими танцами, пока отца твоего в Ереване не встретила. — Мать тряхнула головой, отгоняя воспоминания. — Может быть, ты голодная? У меня есть суп-пюре из батата и сельдерея, местный рецепт.

— Спасибо, мам, ничего не хочется.

— Тогда будем чай пить, заварился уже. — Мать снова встала. — Тут же родина чая, знаешь ведь? Еще много чего, шахматы, хлопок, рис. — Всхлипнула. — Прости, доченька. Я вся на нервах. Поэтому и болтаю какие-то глупости.

Нара смотрела на мать и думала о том, насколько сильно она отличается от своих гламурных изображений. Вблизи было видно, как узловатые вены выступают на руках, как дряблая кожа отвисает на худой шее.

— Что, старая стала, да? — Мать в очередной раз села. — Сколько же мы не виделись. Выросла без меня… Как же я виновата перед вами, господи. — В ее голосе звенели мольба и отчаяние. Она посмотрела на стену с висящими на ней образами. Перекрестилась и тут же отрицательно покачала головой. — Нет, он меня не простит, сколько бы ни молилась. А ты, — дотронулась до руки дочери, — сможешь простить?

От ее прикосновения Нара вздрогнула и посмотрела в глаза матери, полные слез.

— Не знаю, — ответила честно, — но понять попробую. Почему я до тебя дозвониться не могла?

Мать выдохнула.

— Да телефон потеряла, — вытерла тыльной стороной ладони глаз. — Видимо, на пляже где-то обронила. Искала-искала, все без толку. И ведь именно сейчас, это же надо было такому случиться. — Она всплеснула руками. — Ну ничего, главное, что встретились. А телефон ерунда, сейчас накоплю немного и куплю новый. Расскажи, как ты, где устроилась? Почему заранее не написала?

— В Мандреме. Неожиданно все получилось, я не одна приехала.

Нара взяла в руки пиалу с чаем, подержала в руках и снова поставила на стол.

— Мам. — Она обвела рукой комнату и с болью в голосе спросила: — Почему ты здесь? Почему на пляже рисуешь… телефон себе не можешь купить? Что с твоим домом?

Мать махнула рукой, разгоняя клубы пара, и сказала нарочито небрежным тоном, стараясь выдать сказанное за шутку:

— Врушка твоя мать, понимаешь? Нет у меня ничего. — Она скривила губы в улыбке.

— Как нет ничего? — Нара наклонилась вперед.

Мать отвела взгляд и повела плечом.

— Выделывалась я, косила под богачку.

— Зачем? — спросила дочь и, не дождавшись ответа, повторила снова, громко и по слогам: — Зачем, мама?

Та отложила сигарету и вздохнула. Показная веселость с нее сошла, морщины вокруг рта стали жестче:

— Не хотела, чтобы меня жалели.

— А я-то… я поверила. В марафон. Что он тебе помог… что ты стала богатой, успешной…

Мать усмехнулась — грустно, почти с насмешкой над собой.

— Хвасталась я. Ну а что мне было сказать? Что все это не мое? Что никакой я не успешный человек, а просто сбежавшая дура, живущая в чужом доме? — Она пожала плечами. — Сказала тебе, что марафон помог… чтобы оправдаться. Перед тобой. Да и перед собой. Надо было хоть как-то объяснить, ради чего я тогда все это сделала. Ради чего вас оставила.

Замолчала, глядя в сторону, потом продолжила уже тише:

— В первое время и правда верила, что все по-настоящему. Заплатила за марафон этот идиотский, слушала, как они внушают, что ты «достойна всего», и подумала — вот оно, началась новая жизнь. Вилла, сад, бассейн, кабриолет… все мое. Вжилась в роль. Хотелось самой в это верить.

Мать вздохнула.

— Только все это чепуха. Марафон ничего не дал. Ни богатства, ни новой жизни. Только картинку. Иллюзию. За которую стало стыдно. А потом уже поздно было во всем признаваться. Когда все рухнуло.

— Не понимаю. — Нара медленно водила головой влево-вправо. Мать закрыла ладонями лицо.

— Всю жизнь гонялась не за тем, — голос ее звучал глуше и тише, — и упустила самое главное. И тебя потеряла.

— А теперь нашла. — Нара дотронулась до руки матери. — Расскажи, что у вас с папой вышло.

— Мы, — у матери задрожал подбородок, — мы расстались, нечего рассказывать.

— Из-за чего?

Мать отвернулась и ничего не сказала.

— А что это за особняк, где ты жила? Как ты вообще сюда попала?

Мать взяла со спинки стула маленькое полотенце и промокнула глаза.

— Еще больше начнешь меня презирать.

— Мне нужно знать. Пожалуйста, мама… Я уже давно выросла, все пойму. И не презираю тебя.

— Значит, будешь. — Она выдохнула. — Хорошо, но выйдем, не могу больше тут сидеть. Жарко.

Нара только сейчас почувствовала, как душно было в комнате, несмотря на легкий сквозняк.

— Знаешь, — вдруг оживилась мать, — давай мороженого поедим. Внизу у магазина что-то вроде кафе, круглые столики под желтым большим зонтом. Напоминает местечко в Ереване, на углу дома, где мы жили. Не помнишь, наверное, летом я тебя часто туда водила, совсем маленькую.

Нара произнесла:

— А между домами был виден Арарат.

— Ты помнишь… — снова всхлипнула мать.

Мать не торопилась рассказывать. Нара подумала, что, видимо, и это место не подходит ей для откровенного разговора.

— Солнце печет, — наконец сказала мать, — пойдем лучше кое-куда, это недалеко.

Они прошлись обратно к дому, и за ним, по тропинке, между молодыми побегами бамбука, углубились в настоящие джунгли. Стало не так жарко: солнце почти не пробивалось сквозь буйную листву.

Скоро тропинка, почти невидимая, закончилась перед деревянной площадкой под навесом. Зеленая краска с дерева давно слезла, а трава по периметру местами превышала высоту настила.

— Раньше здесь занятия йогой проводили с туристами. А я тут пытаюсь медитировать, всегда так тихо и прохладно, даже в самую жару. Коврик сюда принесла. Недавно нашла это место, случайно, а до этого в Морджиме жила.

— Я была там, — слегка кивнула Нара, — и нашла дом. Он выставлен на продажу. Звонила по телефону, чтобы с тобой связаться. Мне сказали, что дом принадлежит какому-то мужчине. Кто он тебе?

Мать расстелила коврик — он лежал свернутым рулоном в углу. Села на него с прямой спиной и скрестила ноги. Затянулась своей гвоздичной сигаретой, сняла очки и пальцами потерла глаза.

— Садись. Этот мужчина ко мне не имеет отношения, это новые хозяева виллы. А раньше она принадлежала одному человеку… Роберту. Он меня привез сюда.

Нара села рядом. В воздухе послышался шелест, ветка перед ними качнулась. Красногрудый попугай уселся на нее, склонил голову и уставился круглым глазом.

— Говорил, что любит, — от улыбки на лице матери сильно проступили складки возле губ, — но все никак не мог развестись со своей женой. Постоянно где-то пропадал, в Армению часто летал, дела какие-то важные. Поселил меня на этой вилле, я и не обращала внимания на его частые отъезды.

Она отвела взгляд, уставившись куда-то в пустоту.

— Потом выяснилось, какие именно дела. Оказалось, подпольные ставки на крикет. Открыл сеть точек в Махараштре — в трех городах недалеко отсюда. Там ставки запрещены, но тем выше навар букмекера. Индусы без ума от крикета, готовы последнее поставить. «Бизнес» быстро рос, подпольные точки становились все роскошнее. Он и меня впутал в это дело, поставил управляющей персоналом на одной из точек. Я следила, чтобы клиентов хорошо обслуживали. Иногда собирала выручку и сдавала в банк — там управляющий был в доле, принимал наличку без вопросов. Потом, как поняла, во что я вляпалась, свалилась в депрессию. Вино стала пить, — она поморщилась, — таблетки разные… Потом осознала, что это не выход, стала спасаться, смешно сказать, «работой»…

Нара перевела взгляд на попугая. Тот склонил голову на другую сторону, словно пытаясь расслышать разговор.

— А Роберт все кормил обещаниями: потерпи, недолго осталось, скоро раскрутимся, отойдем от дел, будем с тобой жить-поживать… Но время шло, ничего не менялось. Он продолжал вести свой незаконный бизнес и не разводился с женой. Поначалу сама себя обманывала — думала, вот-вот все наладится, мы поженимся. А потом, когда поняла, что он меня просто использует… Я увидела, что оказалась в ловушке, из которой нет выхода. Как я уйду от Роберта, чем буду зарабатывать на жизнь? Да и отпустит ли он меня просто так? О возвращении к вам и речи не шло, так мне было стыдно. Как я могла появиться перед вами после стольких лет? Что я могла вам сказать в свое оправдание? Что бросила семью ради красивой жизни? Так и тянулось, год за годом…

Нара опустила голову и слушала в каком-то оцепенении, не до конца осмысливая сказанное. Маленький рыжий муравей то взбирался на коврик, то слезал с него, делал круги и не мог определиться, в каком направлении ему ползти. Совсем как ее несчастная мать.

— А три года назад… Я поняла, что мне уже нечего терять. Я ушла от Роберта с тем, что на мне было. Начала с нуля — массаж освоила у хорошего врача в Мумбаи, хной вот рисую татуировки туристам. Много хожу, медитировать вот учусь. Как оказалось, мне много не надо. Но… то, что я с вами сделала… не дает покоя.

Она стала медленно раскачиваться взад-вперед.

— Тоска как заноза в сердце — ноет и ноет. Стараюсь без дела не сидеть, но временами так накатывает, аж жить не хочется.

Нара дотронулась до плеча матери, пытаясь остановить ее раскачивание. Мать замерла и сидела с закрытыми глазами.

— Почему бы тебе не вернуться сейчас, со мной… мам?

Мать покачала головой, не открывая глаз.

— Он не простит. Я и сама не могу простить себе.

— Что он должен простить, измену? Откуда знаешь, ты ведь и не пыталась?

Мать жадно затянулась. Посидела неподвижно, потом как-то разом обмякла и выронила сигарету из рук.

— Он даже тебе не рассказал. — Она говорила так тихо, что Наре пришлось вслушиваться в слова. — Каким благородным человеком был, таким и остался, даже после того, что случилось. — Она еле заметно выдохнула. — Твой папа работал охранником в клубе Роберта, где я танцевала. Как-то ко мне стал приставать сын мэра. Весь город его боялся, а твой отец взял и выкинул его, как щенка. Тогда-то мы и сошлись.

— Эту историю я знаю, — сказала Нара.

— Не торопи, не знаешь всей правды, а мне очень тяжело говорить. Родилась ты, шли годы, а он по-прежнему оставался охранником, его все устраивало. Стали ссориться. В Одессе я из дома-то убежала и моталась по свету, потому что хотела другой жизни. И как-то после очередного скандала приняла ухаживания Роберта, который давно на меня глаз положил. Твой отец узнал про это и сильно его избил, а я убежала из дома.

Нара сглотнула и сказала:

— Может, давно простил, просто не хочет первым сделать шаг.

Глаза матери были по-прежнему закрыты, словно она боялась взглянуть на Нару. Из этих глаз вдруг побежали крупные слезы, и было странно видеть, как они скатываются по неподвижному лицу, на котором шевелятся только губы.

— Роберт прятал меня пару дней в своем загородном доме, а потом привез сюда. — Губы на некоторое время замерли, затем снова зашевелились, а голос перешел в шепот: — А вот самое главное…

Она надолго замолчала.

— Три года назад получила сообщение от соседки. Она рассказала страшную правду, которая ей стала известна. После того как я от вас уехала, какие-то люди подкараулили твоего папу и битами сломали позвоночник. Я сразу поняла: это сделал Роберт! Он и не отпирался, сказал — да, я дал задание покалечить, поделом ему. Столько лет я ничего не знала, боже мой… Со мной случилась истерика, я накинулась на Роберта, исцарапала ему все лицо, грозилась пойти в полицию и сдать его бизнес. Он сказал — иди, сядешь со мной, ты сама возила деньги, твоя подпись на банковских документах.

Она медленно повела головой.

— Даже после того как узнала, что Роберт сделал твоего папу инвалидом, не нашла в себе сил пойти против него. Просто ушла, и все. Вот какая я стала — полная дрянь…

Нара невидящими глазами посмотрела перед собой, потом моргнула несколько раз и опустила голову. Муравей по-прежнему кружил по краю коврика.

— Теперь понимаешь, почему не могу вернуться к вам, — будто издалека слышался голос матери. — Я виновата в том, в каком состоянии твой отец сейчас. И теперь ты меня точно не простишь.

Нара щелчком пальца отбросила муравья и стала вставать. Мать взяла ее за руку, но Нара вырвалась. Подошла к краю настила.

— Не уходи, прошу… у меня больше ничего не осталось, — хрипло попросила мать.

Листья на ветке зашевелились, и попугай взлетел. От шума его крыльев Нара вздрогнула. За спиной послышался сдавленный стон, перешедший затем в надрывный плач.

Нара закрыла уши ладонями и сбежала по ступенькам. Она не осознавала, куда идет. Важно было шагать и не останавливаться, Нара интуитивно чувствовала, что это простое физическое действие поможет не думать. Спустилась по пригорку, пересекла пустырь и оказалась на набережной.

Не задумываясь, повернула налево и пошла в сторону Мандрема, к Давиду.