Глава 18

Воспоминания обрываются.

Безжизненное лицо Махди умоляет в своем безмолвии. Нет, не умоляет; обвиняет. Я делаю шаг назад. Еще один. Сердце колотится в груди. Я дышу слишком часто, слишком поверхностно; я понимаю, что у меня гипервентиляция. Но идти некуда.

Я не хочу их видеть, не хочу видеть ту правду, которую, как я знаю, откроют мне их тела. Если я просто оставлю их здесь, застегнутыми на все молнии, правда останется прежней: они умерли в стазисе. Я сошла с ума на инопланетном корабле. И скоро я умру вместе с ними — от голода, жажды или, что вероятнее всего, от переохлаждения, когда на Пионере в конце концов закончится топливо и он отключится. Могло быть и хуже, говорю я себе. Не самый плохой способ умереть.

Но, — мурлычет предательская часть меня, — ты больше никогда его не увидишь.

— Да пошел он, — произношу я вслух, но это звучит слабо. Неубедительно.

Повернувшись, я склоняюсь над стазис-капсулой Лили. Она такая красивая там, такая нетронутая. Если бы я захотела, я могла бы открыть капсулу и прижаться горячими от лихорадки губами к ее холодной плоти. В груди щемит. Мне не хватает ее голоса, ее смеха, того, как она видела, насколько я сломлена, и всё равно любила меня.

Мне не хватает того, как я любила ее.

Но, возможно, я создана только для боли.

Мой большой палец нажимает на панель управления стазисом, и с тихим шипением и щелчком капсула распечатывается. Я медленно поднимаю стекло, почти с благоговением. Веки Лили тонкие, как пергамент, ее длинные ресницы всё так же пленяют. Затаив дыхание, я берусь за собачку молнии у ее подбородка и тяну вниз до ключицы, обнажая горло.

Я наклоняюсь близко, так близко, что чувствую запах антисептика и легкий резкий душок смерти. И вот оно: точный след, прямо вдоль яремной вены. Разрез от скальпеля.

Не удивление заставляет меня умолкнуть, и не шок удерживает меня от падения на пол, заставляя двигаться с медленной решимостью. Это внезапно пришедшая уверенность в знании, в собственной беспомощности перед судьбой, которую я сама себе уготовила.

Я открываю стазис-капсулу Махди, поднимаю стекло и расстегиваю чехол, пока не обнажается его шея. Его горло вскрыто точно так же, как у Лили — четкая линия на коже. И когда я подхожу к Василиссе, мне почти хочется, чтобы я могла что-то сделать, чтобы изменить это. Но вот он, суровый и реальный на ее плоти: разрез, который сделала я.

Я сделала это, пока они спали. Никто не проснулся, ни один из них не знал, что умирает. Я старалась собрать кровь как могла, а когда все они ушли, я отключила искусственную гравитацию и перенесла их одного за другим в медотсек. Я обмыла их тела, вымыла полы и их койки. Я переодела их. Застегнула их в капсулах, надежно и плотно, и уложила на покой.

И тогда, наконец, я была свободна вернуться. Они больше не попытались бы меня остановить. Им следовало позволить мне остаться с ним. Если бы они только позволили мне остаться.

Махди был прав. Им следовало запереть меня.

Двигатели Пионера отключаются.

Я прижимаю ладонь к панели управления, и с шипением наружная дверь распахивается. Трап опускается, и я осторожными шагами спускаюсь вниз. Я стою в грузовом отсеке, наблюдая за приближающимся мужчиной. Он поразительно красив: бледный, с черными волосами, обрамляющими лицо, на котором сияют угольно-черные глаза.

Он до боли знаком, так же мучительно реален и правилен, как дыхание в моих легких, как кровь, бегущая по моим венам.

Он протягивает руку.

Я подхожу к нему и беру его пальцы в свои, с готовностью, с душевной болью. Наконец-то.

Он мягко целует костяшки моих пальцев; в его черных глазах клубится красная дымка. Он улыбается.

Вдалеке глубокий гул, гул, гул поет сквозь меня, внутри меня, заполняя мои чувства, пока я не наполняюсь им до краев, переполняясь им, сдаваясь ему. Но я приветствую его, наслаждаюсь им. И звук отвечает тем же: ласкает, успокаивает, впитывает меня в себя. Я — его часть, я становлюсь единым целым благодаря ему, он дополняет меня. Он. И мне не страшно.

Я в безопасности. Я дома.