Мне рассказывали, что мамин первый ребенок умер спустя два часа после рождения.

Это была девочка с белым, как лунный рисовый пирожок, лицом. Она родилась недоношенной, всего семи месяцев, и была очень маленькой, но у нее были ясные глазки, тоненький носик и ротик – чудесная девочка. Мама говорила, что никогда не забудет, как дочка смотрела на нее своими черными глазками.

Родители тогда жили в доме на отшибе в деревне, куда папу распределили учителем в начальную школу. До родов было еще далеко, поэтому мама оказалась совершенно не готова, когда однажды утром у нее неожиданно отошли воды. Поблизости никого не было. Единственный телефон в округе находился в магазине напротив остановки, в двадцати минутах езды. До возвращения папы с работы оставалось еще шесть часов.

Была ранняя зима, первые заморозки. Мама, которой тогда было двадцать два года, кое-как дотащилась до кухни, вскипятила воду и продезинфицировала ножницы – она где-то слышала, что так надо. Порывшись в коробке с шитьем, она нашла отрез белой ткани, которой как раз хватило на распашонку. Мама шила, превозмогая схватки и плача от страха. Закончив с распашонкой, она расстелила простыню, чтобы использовать ее как пеленку, и стала ждать, претерпевая все усиливающуюся боль.

Наконец она родила. Сама перерезала пуповину. Одела крошечное окровавленное тельце в только что сшитую распашонку. «Умоляю, не умирай», – снова и снова шептала она, гладя тихонько пищащую малышку, которая была не больше ладони в длину. Ее глазки поначалу были плотно закрыты, но спустя примерно час она вдруг разомкнула веки. Встретившись с ней взглядом, мама снова прошептала: «Умоляю, не умирай». Через час девочка издала последний вздох. Мама прижала ее к груди и легла, ощущая, как остывает ее тело. Слез больше не было.