В былые времена новые слова приходили пешком, приезжали на лошадях, приплывали на кораблях… Да, да, и на кораблях тоже приплывали гости-слова! Некоторые из них так и остались гостями: галс и шкот, лоцман и флагшток… Да мало ли их, в которых сразу узнаёшь чужеземцев! Что ж тут такого? Другие заморские гости, общаясь с хозяевами, входили в их круг, меняя иностранный облик на местный. И это, в общем-то, правильно: со своим уставом не лезь в чужой монастырь.

До сих пор есть на флоте такое выражение: «бить склянки», то есть отмерять время. Одна склянка – полчаса. Но никаких склянок, никакой стеклянной посуды при этом не бьют! Произошли склянки от английского clang – звон, резкий металлический звук. Потому что, когда бьют склянки, то бьют в рынду. А рында, между прочим, по-русски – телохранитель московского князя. Но, когда бьют склянки, телохранителя московского князя вовсе не колотят, можете не беспокоиться. Это было бы уже слишком, тем более для гостей. Просто, отбивая склянки, английские моряки привыкли ring the bell – бить в колокол. Моряки русские у них этот обычай переняли. А чтобы язык зря не ломать, придали одному слово удобное и понятное для себя звучание, а всё остальное сократили.

Вот что-то непонятное английский шкипер кричит, наверное приказывает, а матрос-англичанин ему так же непонятно отвечает…

Смотришь – через пару десятилетий русский моряк отвечает капитану: «Есть!», как когда-то тот англичанин – «Yes!»

Получил приказание, прыгнул в шлюпку, сел на банку, вёсла в руки – и вперёд! Только бы на банку не сесть!

И вовсе никакая это не чепуха, не галиматья, не ахинея и не ерунда. Просто немецкое слово bank приобрело окончание, и получилась банка – поперечная скамья в беспалубной лодке. И голландское bank сделало то же самое – вышла песчаная подводная отмель. А та банка, которая с вареньем или солёными огурцами, здесь совершенно ни при чём.

А недавно была со мной такая история – сухопутная. Гуляли мы с приятелем и забрались на высокую гору. И тут, откуда ни возьмись – туча, чёрная, страшная. Вот-вот ливень хлынет. А на горе – ни деревца, как тут укроешься? Приятель мой крикнул:

– Аврал! Все вниз! – и бросился в лес, что под горой. А я замешкался, потому что задумался, как слова меняются. Это сейчас аврал стал обозначать всякое важное, неотложное дело. А раньше был морской командой, вызывающей из кубрика на палубу всех матросов разом: «Оver all!» – «Все наверх!» Выходит, приятель мой крикнул вот что:

– Все наверх! Все вниз!

Запутаешься тут.

Замешкался я – и, конечно, промок под дождём. Даже брюки промокли. Впрочем, вода для брюк – дело в историческом смысле привычное. Это сейчас практически все мужчины их носят. Может быть, кроме шотландцев. А если два века назад какая-нибудь барышня говорила: «Мне нравятся мужчины в брюках!» – всем становилось ясно, что неравнодушна она к морякам. Потому что по-голландски брюки – это не всякие штаны, а именно матросские.

Промок я и пожалел, что не взял с собой зонт. Его, зонт, кстати, к нам тоже голландцы завезли. Только слова такого они не знают. И нигде в мире оно неведомо.

Вот подплывает к пристани летним солнечным днём парусник. У капитана над головой – горизонтальное полотнище на палке. И название у этого приспособления есть, состоящее из двух голландских слов: son – солнце и dek – защита. Два слова слились, защита лишилась большей своей части, и появился зонт – но уже от дождя, а не от солнца…

Ну ладно, плывите по жизни, слова! Счастливого вам плавания!