– Ты! – стоит ей только скрыться за поворотом, набрасываюсь на Красавина с рыком, пихая в каменную грудь. – Что ты здесь забыл?

– Как минимум, отдать тебе сумку и плащ, а вот что ты забыла рядом с этим долбоящером после ночи со мной, расскажи-ка! – схватив меня за руку и дернув на себя, цедит, хищно сощурившись.

Впечатываюсь с размаха в его подавляюще-сильное, мускулистое тело, и замираю, не дыша.

Глаза в глаза, прерывистое дыхание на коже и обжигающее прикосновение ладони к спине, и все – меня плавит изнутри, пробивает дрожью и горячечным желанием, а вместе с ним и стыдом.

Дура, он ведь мальчишка! Его даже с твоим сыном путают! – мысленно даю себе отрезвляющих лещей.

– Не твое щенячье дело! – дернувшись, пытаюсь вырваться, а главное – скрыть свое взбудораженное состояние, но боксерик впечатывает в себя еще крепче и, наклонившись, остервенело впивается зубами мне в щеку.

Сжавшись, вскрикиваю от шока, и Красавин сразу же разжимает зубы, зализывая укус, ей богу, как собака, отчего по коже пробегает табун колких мурашек. Это мерзко и в то же время настолько остро, что возбуждение царапает даже кости.

– Гав, блядь! – выдыхает боксерик и смотрит своими дикими, горечавковыми глазами с застывшей в горных хребтах свирепой грозой. – Рискни еще раз назвать щенком, и вся округа узнает, как тебе охуенно под ним, окажешься на четвереньках посреди вон той полянки.

Он кивает на пятачок у подъездной дорожки, а я, представив развратную картину, где меня ставят на колени и дерут на виду у всех соседей, тяжело сглатываю. Если десять часов назад мне думалось, что это все слишком для меня, то теперь не могу думать вообще, только огрызаться, как загнанное в угол животное.

– Да кем ты себя мнишь?

– Только тем, Капустка, кого ты умоляла трахнуть тебя. Рассказать, как ты выпрашива…

– Заткнись! Замолчи! – накрыв его бесстыжий рот ладонью, шиплю дикой, вздыбленной от смущения и стыда кошкой, но этому паршивцу все нипочем. Целует с звучным чмоком мою ладонь и, глядя в глаза с поддевающим баловством, проводит языком вдоль покрытого зеленкой шрама, заставляя все внутри ухнуть с огромной высоты.

– Ты совсем? – брезгливо одергиваю руку и вытираю о его белую футболку от Кельвин Кляйн, оставляя зеленоватые следы, но Красавин только расплывается в самодовольной ухмылке и паясничает:

– Чтоб не болело. Говорят, у собак лечебная слюна.

И вот как с этим мальчишкой разговаривать? Он подобно бурной, горной реке в паводок. Ни границ, ни берегов, зато напора через край. Топит, сносит, захлестывает, только и успевай отплевываться, и дышать.

– Что тебе от меня надо? Что ты привязался? – не выдерживая больше, вопрошаю чуть ли не отчаянно.

– Я же сказал, привез сумку с плащом, ты их в клубе вообще-то оставила. Пришлось попыхтеть, чтобы отдали.

– Как трогательно.

– Жопа твоя трогательная.

Он опускает ладонь с талии на ягодицу и бесцеремонно сжимает, будто оценивая или нарываясь.

– Мало тебе по роже вчера зарядила? Убери руки! Свою певичку будешь лапать! – рычу, забившись в сопротивлении со всей вспыхнувшей вновь яростью.

– Вот мы и подошли к корню проблемы. Ревнуешь?

– Не смеши.

– А я – да, – даже не сбив дыхание, пресекает он мои потуги и ошарашенную разворачивает к себе спиной, пеленая меня моими собственными руками.

Несколько долгих секунд мы стоим, замерев в этих странных объятиях. Я пытаюсь осознать сказанное, но это что-то на совершенно незнакомом.

Никто никогда не ревновал меня, никто не вдыхал запах моих волос так жадно и не хотел меня лишь потому, что я рядом. А боксерик почему-то хочет, абрис его желания, упирающийся мне в зад, чувствуется очень и очень хорошо. Он жестко и безапелляционно ломает все сомнения и скептицизм, и я не знаю, что с этим делать.

Я не умею быть желанной, не умею быть той, которую ревнуют, которую предпочитают кому-либо. Только женой, матерью, начальником и подругой, но не женщиной, которую хотят.

– Зачем ты побежала к лягушатнику? – шепчет Красавин, зарываясь лицом в мои волосы. – Испугалась и решила отмотать назад, как было?

– Испугалась? Что ты несешь?

– Конечно, испугалась, Капустка, – продолжает он тихо, будто не слыша меня. – Я ведь знаю, что под всеми этими хрустящими листиками, скрывается славная, хорошая до тошноты девочка. Мамина отличница, привыкшая все делать правильно и теперь страдающая от того, что захотела чего-то не укладывающегося в эти самые правила. Скажешь нет?

Не скажу. Ничего не скажу, ибо точно в цель.

– Еще недавно я была у тебя “мамочкой”, – не могу не съязвить.

– Я был идиотом. Не разобрался в ситуации, – ничуть не смутившись, пожимает боксерик плечами.

– Был? – хмыкаю ядовито. Красавин смеется.

– Вот за это ты мне и нравишься.

– Вот поэтому ты и идиот. Нормальным парням должны нравиться их ровесницы, а ты либо зажрался, либо у тебя какие-то девиации, что в любом случае мне не инте…

– Девиации? Торчать на красивую женщину – это девиация? – повысив голос, разворачивает он меня к себе лицом и смотрит, как на умалишенную. – Капустка, ты в себе?

– Я в себе, так что убери руки! Уже сто раз тебе говорила, но так и быть повторю – кобели, вруны и сосунки идут мимо!

– Пусть идут, я причем?

– Думаю, ты знаешь ответ, а если нет, то у меня нет лекарства от тупизма! – отрезаю раздраженно и вырвавшись, наконец, спешу к своему дому, но Красавин, хоть и не прикасается больше, не отстает.

– Серьезно? Тебе достаточно трепа какого-то левого мужика, чтобы сделать выводы?

– А что, твой менеджер врет? – доведенная до точки кипения, резко останавливаюсь и хлещу гневным взглядом в ожидании очередных оправдательных речей, которых в моей жизни было дохрелион и больше.

– Мой менеджер еще тот гондон, но туго знает свое дело и выкручивает все так, как удобно для моей карьеры.

– О, и что же он там выкрутил, просвети меня, пожалуйста, а то ночами спать не смогу? Хотя, знаешь, не утруждайся, мне плевать, какие там у вас отношения с этой певичкой. Изменяешь ты ей или нет. Ты поставил меня и мою семью под удар – этого достаточно! – выплевываю все свое негодование и горечь пустых ожиданий, зная, что сейчас боксерик опустит глаза, начнет мямлить оправдания, и для меня все кончится окончательно и бесповоротно.

Но, если Богдан Красавин и не оправдывал ожидания, то только худшие.

– Я не ставил тебя под удар! – цедит он спокойно, хоть и явно сдерживаясь.

Зачем? Черт его знает. Лично я бы давно послала замороченную тетку с кучей претензий, а он упрямый – гнет свою линию.

– Мой контракт с Айрой истек за неделю до того, как я ждал тебя в ресторане. Мне предложили сразу продлить, но я отказался, думал, у нас с тобой что-нибудь выгорит, а потом ты меня бортанула, я разозлился и… – он усмехается, отводя-таки взгляд, отчего все внутри меня сжимается в подступающем разочаровании, но звучит лишь очередной смешок, – короче, психанул я и согласился подписать новый контракт. Вчера ночью нас с Айрой должны были “заметить” журналисты, выходящими из клуба, утром пиар-отдел оценил бы реакцию фанатов на возобновление отношений, а сегодня вечером мы бы подписали контракт, поэтому дядя Сэми решил, что это дело решенное. Но я отказался еще ночью, объяснился с Айрой, а потом поехал за тобой. И чтобы без рисков, подождал, пока ты дойдешь до соседнего квартала. Так что извини, Капустка, но сделать из меня дерьмо у тебя не получится.

Он с кривой улыбкой разводит руками, а у меня на сердце становится легко-легко и невольно начинают цвести буйные сады радости, скандируя: “не разочаровал, не обманул!”.

Напротив, оказался ровно таким, каким виделось до встречи с менеджером, а может, даже лучше. Однако, из вредности все равно снисходительно тяну:

– И ты думаешь, я поверю на слово?

Приподнимаю бровь в ожидании взрыва и абсолютно обоснованного “иди ты на хер, задолбала!”. Но, видимо, у парня настойка пустырника вместо крови течет по венам, иначе и не объяснишь его смех, хотя вполне возможно, истерический.

– Как знал, что без пруфов к тебе соваться не стоит, – отсмеявшись, резюмирует Красавин, качая головой. – Ну, пошли. Буду доказывать.

Он кивает в сторону своей машины, и приходит моя очередь смеяться.

Ошарашенно. Неверяще.

– В смысле?

– В коромысле. Пошли, – Богдан берет меня за руку и ведет к своему джипу, пока я пытаюсь совладать с шоком. Сказать, что боксерик меня уделал – не сказать ничего.

Поразил, удивил и, что уж скрывать, очаровал.

Как ни крути, приятно, когда мужчина так заморачивается ради тебя. А уж Красавин заморочился по-полной, вручив мне потерявший силу, как он и сказал, неделю назад договор, следом за ним не подписанный новый и журнал недельной давности с заметкой о расставании.

Это смешно, нелепо, по-детски, но тем не менее, работает. Меня окончательно отпускает из тисков предубеждения, а от нахлынувшего смущения хочется провалиться под землю.

И как только у этого поганца так получается: в один момент плясать на могиле моих последних нервных клеток, а в другой быть настолько всепонимающим и будто бы знающим меня, как никто?

Даже не сомневаюсь, однажды он станет чемпионом мира. С такой бульдожьей хваткой и упорством просто-напросто не проигрывают.

И словно в подтверждение, забрав обратно свои “пруфы”, наверняка с подвохом иронично уточняет:

– Убедилась?

– Ну, допустим, – неохотно цежу, а сама едва сдерживаю улыбку.

Признать свою очевидную неправоту?

Умею, но практикую так себе – через губу. Однако, Красавина это не смущает от слова “совсем”.

– Отлично, – показательно хлопает он в ладоши и заявляет. – Тогда поехали, ты мне торчишь ужин, а за вчерашнее и весь сегодняшний сюр, не меньше пяти.

У меня аж рот открывается от такого поворота. Вот это мальчик разошелся!

– Угу. Сейчас, подожди только, крем принесу, а то лицо треснет, – язвлю чисто для острастки, прекрасно понимая, что отвертеться вряд ли получится.

– Ну надо же, вчера ты за мое лицо не сильно переживала, а мне между прочим, до сих пор больно, – не менее язвительно парирует Красавин и оттопыривает нижнюю губу, демонстрируя довольно приличную ссадину.

Я бы могла, конечно, включить суку-стерву и сказать, что сам виноват, но не получается, да и не хочется.

Не с ним. Не сегодня.

– Это запрещенный прием.

– С тобой другие не работают.

– Ну, спасибо, – неосознанно вдруг дую губы и тут же себя одергиваю, но Богдан, кажется, замечает и с улыбкой открывает передо мной дверь джипа.

– Садись.

– Куда? Поздно уже, мне на работу рано, да и я поужинала. Давай, завтра. Я освобожусь где-то…

– Не-не-не, Капустка, за дятла меня держишь? Тебе теперь веры нет, так что садись и не ломайся, как уцененный карандаш, ты мне должна. А ждать, как придурок, я больше не собираюсь. На одни и те же грабли – не моя тема.

У меня вырывается ошарашенно-возмущенный смешок, но что возразить не знаю и просто сдаюсь, хоть и понимаю, что неправильно это.

Ни к чему. Что нам строить? Высотку на ножках и колючей проволоки? Фундамент зыбкий, строители – идиоты, бюджет потратили на бесконечное сутяжничество.

Тем не менее, сажусь в машину. Хотя бы один вечер ведь можно позволить себе без плана, без мыслей о будущем, детях и всех вокруг?

Что, в конце концов, случится такого непоправимого, если я хотя бы разок побуду здесь и сейчас, и отвечу чем-то, кроме агрессии на столь стойкую, бескомпромиссную борьбу за мое внимание и время?

Что-то! Непременно что-то! Воет интуиция сереной. И я, конечно, успокаиваю себя… Не ломиться же прочь из машины, как ненормальной, но все равно не могу не пробурчать, когда Богдан занимает водительское кресло:

– Не понимаю, зачем это нужно.

– Затем, что ты нравишься мне, а я – тебе. И даже не спорь! – заводит он двигатель.

– Не все в жизни зависит от “нравится или не нравится”, – не спорю, но не высказать свои сомнения – выше моих сил.

– Ну, вот и обсудим, посмотрим, – примирительно кивает Красавин и тянется к магнитоле, спрашивая. – Какая музыка нравится?

– Музыка? – растерянно повторяю от неожиданности. Такой простой вопрос, а я в смятении.

– Ну, да, музыка. Только не надо вот этот богемный пиздеж про классику и прочую модную лабуду накультуренных, чванливых балаболов, готовых восхвалять какую-нибудь бормотуху, если подавать ее в хрустальном графине, – словно прочитав мои мысли, морщится Богдан, а мне становится смешно и неловко, потому что я много раз была в числе тех самых “накультуренных”.

Так ведь проще и безопасней. Никто не осудит твой выбор. Классика – это проверенный вариант и стопроцентно хороший вкус, в отличие от Ласкового мая или Мадонны, в любви к которым почему-то стыдно признаться даже сейчас.

– Я не знаю, мне все равно, – сконфузившись, отмахиваюсь раздраженно, но Богдан лишь усмехается.

– Ладно, я листаю, а ты – останавливаешь на понравившемся, идет?

– Идет, – выдыхаю тихо, делая над собой усилие. Я не знаю, почему мне так неловко, но своими незамысловатыми вопросами Богдан Красавин, будто слой за слоем снимает с пресловутой капустки листы.

Через две радиостанции, словно по заказу, обнаруживается незабвенный “Vogue”, и я прошу оставить. Богдан, молча, без подколов и прочих ремарок добавляет громкость, а затем и скорость.

Мы несемся по вечернему Лос-Анджелесу, и Мадонна, словно поет для меня, обо мне:

“Когда ничего не ладится, ты жаждешь стать лучше той, кем ты являешься сегодня.

Я знаю, где бы ты могла найти спасительное убежище – оно называется танцпол…

Давай, танцуй Вог…”

Песня быстро заканчивается, мы снова играем в ту же рулетку с радиостанциями, и постепенно я расслабляюсь, хотя назойливая мысль, что надо бы что-то сказать, о чем-то поговорить нет-нет, да всплывает на поверхность вместе со страхом показаться скучной, неинтересной. Но стоит взглянуть на расслабленного Богдана, качающего головой в такт музыки, понимаю, что есть моменты, когда нет надобности заполнять паузы, нужно просто получать удовольствие от атмосферы, поездки, и молчания рядом с человеком, которому комфортно молчать рядом с тобой.

И я пытаюсь, правда пытаюсь побороть свои страхи и комплексы, но все равно не выдерживаю и, убавив громкость, спрашиваю:

– Куда мы едем?

– На пляж, – коротко отвечает Богдан, вызывая у меня удивление.

– Зачем?

– Будем наверстывать все, что ты упустила.

Я моментально краснею, ибо отсылка к вчерашнему нытью и истерике – очевидна и это последнее, что мне хотелось бы слышать. Но кто виноват?

– Нас могут увидеть и не так понять, – пытаюсь скрыть очередную неловкость за вполне насущной проблемой.

– Я не настолько популярен в отрыве от Айры, так что главное – чтобы ты поняла все правильно.