Подъезжая к дому, я себе клятвенно обещаю, что Богдан Красавин со мной больше не повторится. Хватит с меня хаоса! Всего ничего знаю этого мальчишку, а уже в травмпункте побывала, по туалетам и подсобкам поныкалась, до невминоза напилась, потеряла сумку, плащ, расположение сына и вишенкой на торте – едва не залетела в новости какой-нибудь желтой газетенки. Да у меня за десять последних лет событий меньше, чем за последние пару дней.

Будь я помоложе, может, это и выглядело бы весело, но в сорок смахивает на серьезный кризис. Стать одной их тех жалких теток, съехавших с катушек в попытке запрыгнуть в последний вагон уходящего поезда – упаси, боже! У меня бизнес, взрослые дети, я не имею право делать из себя посмешище. А именно посмешищем я вчера и была.

Стыд и унижение вновь накрывают с головой, заставляя сжаться от воспоминаний о прошедшей ночи. Такая я в них жалкая, такая нелепая. Неудивительно, что боксерик послал разошедшуюся спьяну тетю-мотю с ее убогими потугами в сексуальность. Разнообразие разнообразием, а благотворительность – это уже совсем другое дело, не каждый сдюжит.

Сейчас бы посмеяться над собой, но не смешно это. Больно и грустно.

Как ни крути, от одиночества и собственной отверженности устаешь. Вопреки всему хочется тепла, хочется нежности, хочется любить, заботиться, как прабабушка когда-то учила: открыто, честно, чутко. Но, когда думаешь о моментах своей открытости миру, мечтаешь лишь об одном – прекратить существовать, потому что выворачиваешься наизнанку, выворачиваешься и каждый раз оказываешься совершенно беспомощен перед чужой беспечной жестокостью. Тебя легкомысленно разбивают на запчасти, а ты потом путаешь их местами в попытке воссоздать себя заново и живешь несуразным Франкенштейном, выстроившим вокруг крепость из обломков своей жизни и себя самого. А если только попытаешься с этим что-то сделать, ослабить контроль, как хрясь, и плюс тысяча новых кирпичиков к личной китайской стене, словно удар указкой по голове от раздраженного учителя, задолбавшегося повторять: “Быть постоянно начеку – лучшее решение”.

И оно действительно лучшее, но разрушительно-утомительное. И ничего с этим не поделаешь, раз другого не дано, раз по-другому просто не умеешь. Только смириться.

Поплакав тихонько, принимая душ, привожу себя в порядок и, попивая кофе на овсяном молоке, включаюсь в привычную рутину.

Звоню своей ассистентке, чтобы обсудить расписание и неотложные вопросы. Их за прошедшие два дня накопилась куча. Пообещав приехать в офис через час, набираю Монастырской.

Та отвечает далеко не с первого раза и таким жутким голосом, что мой на фоне этого пропитого скрежета кажется еще звоночком.

– Господи, ты жива? – не могу сдержать укоризны, хоть сама недалеко уехала. Но мне простительно, я раз в столетие выдаю коленца, а у Монастырской что ни неделя, то загул.

– Нет, затрахана до смерти, – с довольным, но звучащим крайне вульгарно, смешком хрипит Надька.

– Ну, рада за тебя. Все нормально?

– Угу. Ты как? Нашла своего красавчика?

– Нашла.

– О. И что? – тут же оживляется она, чем неимоверно бесит.

Не хочется признавать, но права мама: одни мужики на уме. Хоть бы озаботилась тем, что притащила подругу в клуб и бросила одну. Но зачем? Лариса же у нас ответственная, всегда держит руку на пульсе, с ней ничего не может случиться, кроме самоедства. И оно безусловно так, но раз в тысячелетие и палка стреляет.

Однако, высказывать это все нет никакого смысла. Такая уж Надька. Хорошо, что с этой ее стороной я встречаюсь раз в то самое тысячелетие. Волнует же меня сейчас другое.

– Почему ты не сказала, что у него отношения с какой-то певицей?

– О, Господи, да какие там отношения?! Обычный договорняк. Ее валяет какой-то политик, вот и прикрывают бреши, чтоб без палева, а мальчику пиар не лишний – типичная история, в тусовке это все знают.

Она говорит об этом так равнодушно и легко, будто о ерунде какой-то, а меня аж трясти начинает. Как у людей все так просто? Живут одним моментом и хоть ссы в глаза – все божья роса, плевать на последствия.

– В тусовке-то может и знают, а я вот ни сном ни духом. А если бы случился скандал? – чуть ли не рычу от раздражения, а Надька только сильнее подливает в его огонь масло.

– Если бы да кабы. Ну, и случился бы и что? Поговорили недельку, да и забыли.

– Надя, у меня сын-подросток! – взбесившись окончательно, повышаю голос.

– Не ори! – огрызается Монастырская и грубо добавляет. – Твоему сыну, как раз, не помешало бы встряхнуться, чтоб хоть по делу концерты устраивал.

– Знаешь че?! Иди на хер! Без тебе разберусь, что моему сыну помешало бы, а что – нет! – сбрасываю звонок и еще полчаса бегаю взад-вперед, не в силах утихомирить рвущий меня на части гнев.

Я все понимаю, Монастырская волнуется за меня, переживает и хочет, как лучше. Но указывать мне, как воспитывать моего ребенка и как к нему относиться – это уже перебор! Извините, этого я никому не позволю!

Однако, хоть я и считаю себя правой, ссора с подругой выбивает из колеи, вызывая дискомфорт и желание перезвонить, чтобы как-то разрешить конфликт. Но я все-таки сдерживаю себя.

Весь день проходит на нервах и повышенных голосах. Точнее – моего голоса на сотрудников. Я понимаю, что веду себя, как сука и надо быть снисходительнее к людям, и их косякам, но, определенно, не сегодня.

Приехавший на совещание Анри, замечает мое состояние и после недолгих уговоров, вытягивает на ужин.

Как ни странно, ему удается отвлечь меня от проблем, и мы хорошо проводим время за легкими разговорами об искусстве, книгах, забавных историях из жизни и набросках меню для нашего ресторана.

Время пролетает так быстро и незаметно, что даже не хочется расходиться. По дороге домой под веселый рассказ Анри о его поездке в Китай, меня окончательно отпускает, я вновь влезаю в свою привычную кожу, обретаю под ногами почву и становится так спокойно, что вдруг думаю, а может, все-таки стоит присмотреться, попробовать, чтоб не штормило и не тянуло на глупости?

Смотрю на Анри, на его сдержанную, благодушную улыбку, морщинки вокруг глаз и седину у висков, и идея "попробовать" отталкивает все меньше и меньше.

Словно почувствовав, какое направление приняли мои мысли, Анри, припарковавшись у ворот моего дома, поворачивается ко мне и, наконец, решается озвучить то, что давно витает в воздухе:

– Лори, я не хотел тебя раньше обременять своей симпатией, ты явно была не готова. Но сегодня мне показалось, что между нами что-то изменилось. Я прав?

Тяжело сглотнув, неуверенно киваю. Ответить отрицательно – испортить вечер, а я так устала от нескончаемого негатива. Да и, в конце концов, сколько можно быть одной? Пусть Анри не мой типаж, но разве это имеет значение в моем возрасте? Куда важнее, что этот мужчина выглядит, как правильный выбор адекватной женщины, ищущей свою тихую гавань.

А риски… Где их нет? С финансовыми, по крайней мере, довольно просто справиться. Поэтому, поразмыслив немного, соглашаюсь-таки на свидание и на прощание позволяю поцеловать себя.

Анри, как всегда, деликатен, легонечко прикасается губами к щеке. Модная, оформленная щетина щекочет кожу, отчего я невольно улыбаюсь, а потом едва не подпрыгиваю на месте, когда с моей стороны раздается требовательный стук в окно.

Вздрогнув, резко оборачиваюсь и падаю без страховки в горящую бездну, сдерживаемой ярости боксерика.

Раз, два, три… отсчитываю лихорадочные удары сердца, готовясь к чему угодно, но не к тому, что дверь с моей стороны откроется, и боксерик явно с дичайшим усилием возьмет свое бешенство под контроль.

– Привет, а я тебе уже заждался, – растянув губы во что-то среднее между улыбкой и оскалом, протягивает он мне руку, чтобы помочь выйти, всем своим видом говоря: “давай, если не хочешь сцен”. А я не то, что сцен не хочу, мне тупо страшно. Словно сделала что-то не то, словно у Красавина есть право вот так прожигать меня полыхающим взглядом и играть желваками.

– Это твой сын? – голос Анри за спиной звучит, как последний гвоздь в крышку моего гроба под названием “стыд-позор”.

Боже! Чувствую, как щеки заливает румянцем, чтобы в следующую секунду мертвенно побелеть.

– Вау, вот это манеры! Ты точно француз, мужик? – засмеявшись, беспардонно отвечает Красавин вместо меня, а мне хочется заорать дурниной. Никогда еще я не мечтала о телепорте так неистово. Даже сегодняшнее утро не идет ни в какое сравнение.

– Простите? – пригнувшись, хмуро вглядывается Анри в темноту позади меня, выдав, видимо весь свой максимум русского языка.

– Хуите, – отрезает боксерик и также по-русски говорит мне. – Выходи, пока этот дятел тебя в мои бабки не записал.

– Что? – меж тем возмущенно тянет Анри, и я понимаю, что надо что-то делать, иначе сцены не миновать.

– Анри, прости, пожалуйста! – повернувшись к нему, с приклеенной улыбкой спешу отвлечь и предотвратить назревающий скандал. – Я совсем забыла, что у меня встреча. Такой замечательный вечер получился, и просто вылетело из головы…

– Лори, ну что ты…

– Я позвоню тебе и договоримся о встрече. Прости, пожалуйста, что так все в спешке, но у меня у сына проблемы на тренировке и… в общем, мне пора, я и так заставила человека ждать. Прости! – тараторю на немыслимой скорости и выскакиваю из машины, боясь, как бы боксерик еще чего не выдал.

Анри выглядит озадаченным и явно что-то хочет сказать, и явно не только мне, но я не даю шанса: захлопываю дверь машины и с самой предупредительной из своего арсенала улыбкой машу рукой.

Уезжай, уезжай, уезжай, черт возьми! – повторяю, словно мантру и выдыхаю с облегчением, когда он заводит машину.