19 — 20 октября 1859 года

С тех пор, как Николай Карлович получил должность исполняющего обязанности управляющего морским министерством, мало кто осмеливался ему перечить. Уж не из нижних чинов, или гражданских людей уж точно. Лишь члены императорской фамилии, да высший комсостав иных силовых ведомств мог высказать в лицо контр-адмиралу все, что о нем думает. И то — чаще в приватной обстановке, когда никто не слышит. А тут… какой-то щегол из провинции смеет обвинять его в измене⁈ Да еще прилюдно⁈

Николаю Карловичу стоило немало усилий, чтобы не поддаться эмоциям. Стиснув зубы и сузив глаза, он смотрел на наглого щенка, который только что полил его грязью.

«А грязью ли?» — вдруг проникла в мозг адмирала предательская мыслишка.

Винокуров обвинил его в предательстве, это так. Но каким образом? Обратил аргументы самого Краббе против него же! При этом заранее подчеркнул, что не верит в это. Очень… по-иезуитски! Юноша выразил восхищение работе жандармерии, что слышали все. Заодно подчеркнул, что от их взора никто не уйдет. Тем самым сослаться на плохую работу местного ротмистра не выйдет. Можно, но раз парень так уверенно заявляет подобные вещи, то там у него все «схвачено». И ранее в разговоре с самим Краббе парень тоже удивился, когда услышал обвинение в работе с Персией. Ошибся, получается, он — Николай Карлович — в своих суждениях. Кардинально ошибся.

Еще адмирал отметил храбрость Винокурова. В очередной раз. Выйти против разбойников — много кто может. Да почитай все из присутствующих! А вот возразить высокому чину и указать, что он не прав… Тут уже иная храбрость нужна. И она у парня есть, вызывая в мужчине доподлинное восхищение. Может это и юношеский максимализм или безрассудность, но как красиво подано!

«И ведь про флот он ничего плохого не сказал, — отметил в мыслях мужчина. — Никого из офицеров не оскорбил. Даже в мою сторону, если в его словах начать разбираться, оскорблений нет. Зато есть намек… Даже требование — перестать обвинять его в измене, прекратить преследование его тестя, и пойти искать виновных в другое место».

Адмирал был восхищен наглостью и храбростью юноши. И то же самое он заметил в глазах остальных офицеров, кто присутствовал на этом собрании.

«Черт с тобой, — решил мысленно Николай Карлович. Он умел признавать свои ошибки и ценил умение других не отступать перед трудностями. — Пока я тебя отпущу. Но раз ты так настаиваешь на своей проверке — ты ее получишь». Но пора было что-то ответить. Вон, все стоят и ждут его реакции.

— Выходит, господин Винокуров, я ищу черную кошку, которой нет?

— Именно так, — уверенно кивнул юноша. — Будь иначе, вы бы уже нашли факты против меня. Не косвенные, которые можно повернуть и так и эдак, а твердые, которые нельзя трактовать иначе, как измену. И против Петра Егоровича у вас ничего нет, кроме факта оставления им поста. И то — из желания сохранить свою команду и по глупому не подставиться в море врагу.

«Еще и за тестя радеет», отметил про себя контр-адмирал. Людей, которые думают не только о себе, но и готовы встать на защиту других мужчина тоже ценил и уважал.

— Хорошо, — кивнул Николай Карлович. — Мы завтра же с вами идем в жандармерию. Готовы отстоять свои слова? Я дам вам такую возможность. Что касается офицера Скородубова… Он получит выговор за оставление боевого поста и невнимательную приемку продуктов на борт. В одном вы правы — хватит ему сидеть в порту, пока наша граница оголена, а купцы и рыбаки подвергаются налетам пиратов. Но знайте, господин Винокуров, если у меня возникнет лишь тень сомнения в ваших словах по результатам проверки жандармерии — то также легко вы не отделаетесь!

* * *

После слов адмирала я мысленно облегченно выдохнул. Уф. Получилось! До конца у меня были сомнения, но все удалось. Собранные мной сведения о психологии адмирала говорили — это человек способный признать, что был не прав. Вот только мне необходимо было заставить его задуматься над самим фактом такой возможности. Потому я и вынес разговор в публичное поле. Перед глазами посторонних Николай Карлович должен был стать более осмотрительным в своих словах и поступках. Именно эта осторожность и должна была, по моему мнению, посеять зерно сомнения в уверенности адмирала, что я — агент Персии. Настоящие агенты так не поступают. А дальше… поход к ротмистру Удальцову был в какой-то степени формальностью. Слова Марии Парфеновны, что докладывать офицерам на «гражданского шпака» не зазорно, дали мне понять, что никто не увидит в таком действии адмирала что-то постыдное. То есть, рассказав об этом, я не нанесу ему оскорбления. Да и в остальном моя речь строилась на том, чтобы сначала похвалить, расположив к себе общество, а затем уже указывать на те недостатки, которые я заметил. Ну и сравнение обвинения адмирала в мою сторону с уже моими обвинениями в его — последний «кирпичик» моей тактики. Ведь всем понятно, что Краббе не предатель. И таким сравнением я подчеркивал — что и я тоже им не являюсь, иначе любого присутствующего можно обвинить в предательстве Родины из-за любого поступка, даже направленного на благое дело.

Риск был огромный. Не просчитай я характер Николая Карловича заранее, то с другим офицером это могло и не сработать. Наоборот, я лишь бы усугубил свое положение. Обозлился бы иной адмирал и стал «махать шашкой». После такого надолго моя голова на плечах не продержалась. И Петру Егоровичу бы тоже досталось.

Но сейчас все позади. Практически. Главное — чтобы Удальцов просто честно выполнил свою работу, а не стал пытаться какую-нибудь схему крутить. Но тут я тоже был в целом спокоен. Он тип хоть и ушлый, но не рисковый, и предпочитает работать честно. И мои слова об этом перед офицерами флота до него тоже донесут, тут я уверен. Это подсластит ему пилюлю, что не смог меня завербовать. Я надеюсь на это.

После столь громких речей собравшимся офицерам потребовалось некоторое время, чтобы привести свое душевное спокойствие в порядок. Сам Краббе задерживаться в гостях у Емельяна Савватеевича не стал. Он пришел сюда лишь за моим «признанием», а получил мой словесный отпор своим претензиям. Да и озвученные обещания ему надо было выполнять. Первым делом — выпустить Скородубова из-под домашнего ареста и издать приказ о выговоре и возвращении корабля на боевое дежурство. Поэтому он быстро попрощался с собравшимися и отчалил.

А вот мне также ускользнуть господа офицеры не дали. Для них известие, что контр-адмирал обвинял меня в государственной измене и работе на Персию, стало шоком. Все подходили и просили разъяснить ситуацию — как вообще его превосходительству могла прийти такая мысль? Да, мои аргументы они уже слышали, но тут решили узнать подробности и детали, которые я не озвучил. В частности — что за патент такой у меня появился и где он зарегистрирован. А главное — как я успел-то, не покидая уезд, им обзавестись?

Мне их интерес был на руку. И следующий час я рассказывал, как мне пришла в голову идея об унитазе, где он уже производится, кто занимался регистрацией патента. Не обошлось и без уточнения о моих взаимоотношениях с персами. Тут я снова сослался на то, что дал слово не распространяться о сути картин, которые написал для Фарруха и его друзей. Господин жандарм в курсе, что там изображено, крамолы в том не видит, и остановимся на этом. Офицеры отнеслись с понимаем. Если дал слово, то нужно его держать — для всех окружающих это правило было свято. А потому они перешли от расспросов к моим планам — буду ли я писать еще песни наподобие «Петропавловска», или создам новые батальные полотна? Тут пришлось ссылаться на капризную музу в отношении песен, и согласно кивать, что да — новые полотна будут, только время надо найти.

В съемную комнату я вернулся почти ночью. Зато впервые за день на душе у меня было спокойствие. Утренняя тревога отступила и громадное напряжение, что давило на меня, прошло. Спать я рухнул сразу, как скинул с себя одежду.

* * *

Хоть Николай Карлович и сказал юноше, что завтра вместе с ним пойдет в жандармерию, но поговорить с местным начальником политической полиции захотел до этого разговора. Потому по возвращению в съемную квартиру тут же отправил своего адъютанта пригласить незнакомого ему ротмистра на приватную беседу. Уж очень адмиралу стало интересно, что тот ему скажет про Винокурова лично и без свидетелей.

— Рад с вами познакомиться, — широко улыбался пухлый жандарм, попутно пожав руку адмирала. — Премного о вас наслышан.

— И я сегодня, Иван Иванович, слышал о вас.

— Надеюсь, только хорошее? — шутливо уточнил жандарм, присаживаясь на указанный стул.

— Прямо дифирамбы вам поют, — хмыкнул Краббе. — О том, как у вас служба отлично поставлена, да насколько вы осведомлены о деятельности всех жителей города.

— Работа такая, — сделав скромный вид, «потупился» Удальцов.

— И молодого Винокурова отпустили, не увидев в его действиях ничего дурного, — продолжил адмирал «прощупывая» собеседника.

Жандарм тут же насторожился.

— Так, ваше превосходительство, по существу нет на нем вины. Или вы настаиваете ее искать?

— Скажите, вам известно, откуда деньги у Винокурова появились?

— Так отчисления за патент получил, — развел руками Удальцов.

— А что за патент? Ну чего такого мог придумать этот юнец, не являющийся инженером, что настолько большие барыши ему принесло?

— Заранее извиняюсь, но он придумал чашу в клозет, в которую нужно… кхм… справлять свои дела.

Лицо Николая Карловича вытянулось в удивлении.

— Чашу в клозет? — уточнил он, решив, что ослышался.

— Именно. В соседнем городе на кирпичном заводе Георгия Алдонина такие сейчас производить стали. Сам я не пробовал, но другие хвалят задумку. Говорят, что и удобно, и запаха нет, и кричать слуг, чтобы убрали… кхм, говно, не нужно.

— Но когда он запатентовать свою придумку успел? — переваривая свалившуюся новость, задал новый вопрос адмирал.

— Так на то его личное участие не нужно. Стряпчего в Европу отправил. А там видать его придумка к месту оказалась. Удобная ведь вещь, если правду о ней сказывают.

— Тут соглашусь. Вот только чаши те давно известны. В императорском дворце в том числе ими пользуются.

— Очевидно, его чаша чем-то отличается, раз патент принят, — развел руками Иван Иванович. — Тут я не вникал в вопрос.

— Ну хорошо, — принял объяснение Краббе. — А что за дела у него с персами? Что за человека он к себе в поместье увез?

— Я читал те документы, что вы мне прислали, — стал отвечать Удальцов. — Если смотреть поверхностно, лишь на них — то да, такое резкое обогащение провинциального молодого юноши, да еще совпавшее с его контактами с иностранцами выглядит крайне подозрительно. Но уверяю вас, все контакты подданных Его Величества с гражданами иных стран в нашем городе под моим плотным контролем!

После чего Удальцов вкратце рассказал и о картинах и о массажисте.

— Сужу о том не с чьих-то слов, — добавил он в конце, — а лично все проверял. И картины видел, и мастерство массажиста на собственном теле ощутил.

— Похвальное рвение, — покивал адмирал.

По всему выходило, что и правда он ошибся в юноше. И тот пусть и дерзко, даже чересчур, но стал себя защищать. Всеми доступными ему способами.

— Я рад, что у вас все под полным контролем, — улыбнулся он ротмистру. — Благодарю, что удовлетворили мое любопытство.

— Рад был помочь, — кивнул в ответ Удальцов. — Надеюсь, что мою службу заметите не только вы, — сделал он намек адмиралу.

— Можете не сомневаться, при случае я передам Василию Андреевичу свое восхищение уровнем профессионализма офицеров вашей службы.

На том он с ротмистром и попрощался. И раз слова парня подтвердились, то пора выполнить данное обещание. Сперва — подвести итоги проверки и составить заключение по ней. А потом уже необходимо отправляться в тот порт, где была произведена отгрузка порченных продуктов. Может, Винокуров прав, и именно там есть изменник или же просто нечистый на руку интендант? Так он уже предупрежден о скорой проверке. Надо поскорее заканчивать здесь и выдвигаться, пока все концы своей деятельности этот ушлый интендант не обрубил.

* * *

Следующий день до полудня у меня был похож на предыдущий. Только на этот раз я ждал вызова от адмирала. Мы подробно вчера не договорились — самому мне нужно идти в жандармерию и к какому часу, или сначала стоит подойти к Николаю Карловичу. А я ведь даже не знал, где он живет, и вообще — не убежал ли с утра в порт или по иным делам куда-то. В итоге я так никого и не дождался.

Лишь после обеда, когда томительное молчание адмирала опять вызвало во мне тревогу и напряжение, в мою дверь постучались. За порогом стояла счастливая Настя.

— Папу выпустили из-под ареста! — первым делом выпалила она и кинулась мне на шею.

Дальше девушка взахлеб рассказала, как утром к ним домой заявился адъютант Краббе и заявил, что адмирал желает видеть Петра Егоровича у себя. А через пару часов Скородубов вернулся домой, чтобы сообщить о своем освобождении и немедленном отбытии обратно в море нести службу. Попутно мужчина поведал дочерям, что отделался выговором. Про меня он ничего не говорил. Получается, что в отношении моего будущего тестя Николай Карлович свое слово сдержал. Так почему молчит по второй части, связанной со мной? В итоге я все же не выдержал и решил сам сходить до господина ротмистра. Если что, там уже адмирала подожду. Или попрошу, чтобы Иван Иванович кого отправил к нему с докладом, что я явился и готов отвечать за свои слова.

Но Удальцов меня удивил. Когда я только поднял вопрос, что его превосходительство желает лично услышать слова господина ротмистра о моей невиновности, то Иван Иванович сказал, что все решено по моему вопросу было еще вчера.

— Живите спокойно, занимайтесь своими делами. Да-с. И все же советую подумать над моим предложением, — не удержался Удальцов. — Тогда в другой раз подобных коллизий и вовсе не случится. Определенно-с.

— Благодарю, подумаю, — кивнул я, хоть и не собираюсь работать на третье управление. — Но его превосходительство говорил, что мы вместе к вам придем. Думаю, стоит ему сообщить, что я уже у вас сижу. Если он считает так же, как и вы, то закроем эту неприятную тему. Не хочется опять получать неприятности из-за банального недопонимания.

— Полностью с вами согласен, — опять включил «доброго дядюшку» жандарм. — А уж недопонимание с человеком такого чина… Привалов!

— Здесь, господин ротмистр! — заглянул в кабинет подпоручик.

— Отправь кого-нибудь, пусть сообщат господину контр-адмиралу, что у нас его ждет господин Винокуров.

Спустя полчаса, во время которых Удальцов расспрашивал меня о планах на будущее и зачем мне понадобился массажист, попутно иногда вновь пытаясь склонить к работе на него, подпоручик снова заглянул в кабинет и сообщил, что пришла весть от Краббе. Тот сообщал, что больше не видит смысла в нашей встрече из-за такого досадного происшествия, а вскоре и вовсе покидает город.

— Только он просил вас прибыть, когда он вернется. У него какое-то дело есть до вас, — смотря мне в глаза, сказал подпоручик.

Поблагодарив молодого жандарма за оперативность, Удальцов выпроводил меня из собственного кабинета. Да я и сам не собирался у него больше задерживаться. Наконец-то можно забыть эту нелепую ситуацию, как страшный сон, а потом рассказывать о ней, как о курьезе.

Тут же я поймал пролетку и направился к Насте. Когда ехал к Удальцову, отправил ее домой, но пообещал рассказать, как пройдет наша встреча с жандармом и адмиралом. Надо бы ее успокоить.

— Роман, как я рада, что ты вернулся! — улыбнулась она при моем появлении. — А Аня мне уже таких ужасов наговорила! И что нашего папу этот адмирал решил отпустить, потому что за тебя взялся. И что тебя расстрелять могут! Ведь жандармы у дворян крамолу ищут. Еще беглых крестьян ловят, но у тебя-то никто не сбегал. Да и с чего тогда адмирал бы к тебе претензии имел? Ох, как я рада, что ты вернулся! — снова крепко обняла она меня.

— Петр Егорович уже в порту? — спросил я, когда она меня отпустила.

— Да. А что-то случилось?

— Нет, просто пожелать удачи хотел, — поспешил я ее успокоить.

Анна, которая до этого момента стояла в конце коридора и виновато смотрела на меня, оживилась и высказала желание отправиться с нами.

В порту Царицына царило оживление. Тут и так-то постоянно народ сновал, но сейчас это выражалось сильнее. И все из-за скорого отхода военной шхуны в поход. Приказ для команды поступил внезапно, вот родственники и друзья матросов и офицеров и пришли, как и мы, попрощаться. Сама команда корабля бегала по палубе, проверяя в сотый раз готовность к отплытию. Петр Егорович был дико занят. Пусть благодаря проверке он знал, что у него на борту все есть и неисправностей не обнаружено, но лишний раз убедиться в этом для собственного спокойствия хотел. К тому же надо было напомнить команде, кто тут капитан — вдруг те успели отвыкнуть за пару дней? Шутка, конечно, но вел себя Скородубов со стороны именно так. К нам он спустился буквально на минуту, пожал мне руку, поблагодарил за помощь — ему уже рассказали о моей пламенной вчерашней речи — и, поцеловав в щеки дочерей, умчался обратно.

— Мне тоже пора домой, — сказал я девушкам. — Итак не планировал этот визит.

Настя расстроилась, но пожелала и мне удачи. Даже проводила до съемной комнаты, где страстно поцеловала на прощание, пообещав, что при новой встрече получу больше.

В отличие от Скородубова мне долгие сборы не грозили. Главное — добыть билет на дилижанс. Увы, ближайший был лишь на завтра. Тут либо ждать и ночевать в городе, либо искать извозчика до Дубовки. Я выбрал второй вариант.

С вопросом по найму извозчика до другого города я обратился к домовнику. Тот меня не подвел и пока я проверял — все ли вещи собраны, нашел мне мужичка согласившегося за червонец довезти меня до усадьбы тети. Где он там будет ночевать, ведь приедем мы уже почти ночью, я не знал, но это уже и не мои проблемы. Я еду домой!

* * *

Дом Михайловых

Борис Романович так и не смог поговорить с контр-адмиралом лично, что его слегка печалило. Однако донесения соглядатая говорили, что мужчина не зря сделал ставку на Винокурова. Он опять выкрутился! Скородубова выпустили из-под ареста, и он спешно собирается в плавание. Его превосходительство решил отправиться вместе с ним, но как пассажир, вместе с остальной комиссией. Сам юноша нанял экипаж до Дубовки и покинул город. И никто его останавливать не спешил. А до того парень встречался на квартире Волошина с адмиралом и иными офицерами. Что там произошло, узнать Михайлову пока не удалось, но факт в том, что на этой встрече все свои проблемы и проблемы своего тестя Винокуров успешно решил.

— А проклятье-то на адмирале сработает? — задумчиво почесал затылок Борис Романович. — Или еще просто не время? Или Николай Карлович почуял что-то и отступил?

Но эта неопределенность не помешала Михайлову радоваться собственной дальновидности. Да, один раз он сделал промашку, когда решился перейти дорогу юноше, но жизнь вновь входит в прежнюю колею. И это хорошо! Осталось лишь с разводом дочери разобраться, и прежняя уверенность в собственном безоблачном будущем вернется в их дом.