Не люблю долгих проводов, а все одно задержаться пришлось. Сначала Вара едва ли одетая по терему бегала, в дорогу снадобья собирала — пересчитать их, так на войну малую хватит.

Думал, хоть потом постесняется, в постели останется — ан-нет, чуть на улицу такая не выбежала, еле удержал.

Потом Лала захотела лично одевать, но тут я не препятствовал — одну руку подвязать под одеждой требовалось, а это с чужой помощью сподручнее. Пока готовилась, часть зелий я выложил — ни к чему мне видеть в ночи да под водой дышать. Вот боль убрать, рану затворить — эти выпил я одно за другим, ибо до следующего рассвета в них сила. А там Лалу с ее заботой остановил, да для начала в обычную рубаху руки свои вдел — и только потом поверх княжескую разрешил надевать.

Та удивилась, отчего так кутаюсь, но слова не сказала. Хотя переживала, конечно — руки подрагивали.

— Лала, — смотрел я, как начала та подвязывать мне руку знакомой лентой, золотом шитой, за золото купленной. — Такой красоты под кафтаном никто и не увидит, себе оставь.

— А я тебе ее сразу брала, — шепнула она. — На удачу заговорена! Потому цены немалой. А что пестрая — так никто не увидит, верно княжич говорит.

К себе привлек, да поцеловал молча.

— Ты, княжич, главное, вернись целым. Не изучили мы еще многого — по городу хожу, не все прочесть могу…

— Вернусь. — И обещание еще одним поцелуем подтвердил.

А там и наставлять принялся:

— Зелья видишь на краю стола? Как уйду — проследи, чтобы Вара выпила и сама прими. И ежели придет кто — никому не открывай. Даже если крикнут, что меня раненного привезли.

— Как можно не открыть⁈

— А вот так. Сам огородами доберусь, случись что. Али отлежусь где. Вару я тоже предупредил — рядом с ней будь, авось на двоих глупостей в два раза меньше сделаете…

— Не ругайся, княжич, все исполним.

Тайник в зубе проверил — зелье в нем было, травником Витом сваренное. Варино я уже второй день как далеко убрал.

С приворотом оно, конечно, для силы княжьей лучше — но и так хорошо. А разум мне ясный нужен. Ясный да злой, чтобы все успеть, нигде не испугаться…

— Лала.

— Ау? — Смотрела на меня, да прижалась, будто снова целовать буду.

— Разреши шалость сотворить незлую. Нужно мне так.

Та глянула, не понимая. Но не препятствовала, как вернулся я с улицы с землицей, да на лицо ей намазал, щеку испачкав. Да пыль поднял с пола и ею лицо с закрытыми глазами присыпал.

— Глаза не открывай, — шепнул я блекло, в руках ее голову держа.

И смотрел я на лицо серое перед собой, мертвое, с земли поднятое. И другое лицо в нем видел.

Кричало сердце, да ни слова не вымолвил. Только там, на границе северной Острова, от бешенства бессильного в четыре глотки выли да лапами стылую землю в сгоревшем доме взрывали те, кто чувствовать природой своей не должны.

— Спасибо, Лала. Умойся, чего такую красоту портить, — мягко поблагодарил я, бережно лицо отпуская.

Целовать хотел — да не смог.

Ни слова не сказала — умылась да одеться помогла. Только смотрела испуганно.

— Княжич… — Как завершили, обратилась.

— Да, Лала? — Поселилась на лице моем улыбка — и не добрая, и не злая.

Так на загонную охоту смотрят — перехватит ли собака подранка? Так следят, чтобы холопа в смерть не запороли — ибо руки рабочие на поле нужны.

— Ты уж другим вернись, прежним.

— Говоришь много. Кинжал подай.

И кинжал тот на поясе появился — под правую перевязанную руку, чтобы безобидным показался. Шубу накинули — да пошел я.

Ухо увязался было — он, как цепь порвал, все время норовил к ноге прижаться. Но сейчас будто учуял что — и ухи с хвостом поджав, к Лале ушел.

Калитку я открыл — а там и без меня весело. Шест с алым лоскутом ткани высокий посередь улицы выставили — несется всадник, саблей играя — и как равняется с шестом, в стремена встает да рассечь платок пытается. А тот, уже не раз усеченный кем-то, уже не так легко и дается. Смехом да подбадриванием всякую попытку остальные конные встречают, да в новый заход встают.

На одной из телег мужичок лицом красный из мехов гармошки звук переливчатый достает, сердцу приятный — не поет, но свистом себе подпевает. На другой телеге три девки плясовую топчут да платками алыми над головой машут — а когда какому всаднику удается лоскут с шеста обрезать, тот скачет к ним, да к устам одной из красавиц приникает. А от невезучих да неловких — те девки спиной воротятся. Что не каждому из них нравится — ибо свистит кнут порой над головой их, приседают испуганно под хохот мужской.

Пятеро всадников всего — а шум такой, будто скоморохи поселились.

Поодаль, у чужих ворот, возница Нив на все это смотрит — и злиться на него не получается, ибо вид у него невеселый. Шапка — та о двух частей теперь, и держится кое-как на общей завязке поверх. Убрать бы такое позорище, а все одно — холодно, нельзя без шапки. Ну хоть до смерти не обидели, нетерпение на слуге вымещая — и то хорошо. Да и лицо не бито, что тоже бывает.

Один всадник наособицу стоит — я его и не сразу приметил, напротив солнца стоял. Шестым в этой братии был — он меня и углядел раньше всех, да коня вороного под собой ко мне повел. А там спешился шагов за двадцать, да кланялся уважительно, громовым голосом и веселье перекрыв.

— Здрав будь, княжич А-Шеваз! Позволь передать тебе привет от княжича А-Таира да приглашение сердечное с ним за один стол сесть. — Кланялся он легонько.

Прекратилась возня шумная, выстроились конные рядком, да девки присмирели — в телегу под мех уселись. Только гармошка играть продолжила — да и то кто-то подзатыльника мужичку выдал, и тишина вернулась.

— А ты кто таков? — Смотрел я на человека сорока лет на вид, хитрована, судя по глазам честным, да вояки неплохого — запястья на правой руке силой налиты, что опыт игры с железом острым выдает. Одет он был ярко и дорого — в алое, да с золотым шитьем, такое и князю одеть можно. Но шапку с подбивкой меховой носил лихо — к затылку ближе. Серьезности в нем не было, зато желание в веселье закрутиться — как воды в реке. Но в разговоре веско слова выговаривал — ибо за господина пришел говорить да приглашать.

— Звать меня Чев, княжич. При дворе А-Таира состою конюшим. — Поклонился тот уже за себя да куда глубже.

— Когда меня княжич А-Таир ждет?

— Велели сердечно кланяться да без вас не возвращаться. Княжич А-Таир большой пир велел готовить, как узнал, что ты в городе. Ведь троюродным дядей ему приходишься, а родича не уважить и не встретить — обиду великую нанести!

Хорошо с этим дальним родством — назови троюродным кого хочешь, авось даже и не ошибешься.

— Ты не серчай, княжич, но тот приказ от радости великой. Ежели сейчас не хочешь — мы дождемся, — посмотрел тот мельком на столб, где куцый флажок был.

Стало быть, гулеванить будут и дальше.

— Родича промедлением обижать не стану. Раз меня вспомнил на шестой день — то и я ему рад. Только без подарка я, а так нельзя.

— Подарком радость встречи будет — так княжич сам сказал! И просил не беспокоиться о том. — Перетаптывался Чев с улыбкой к лицу прилипшей.

— Добр княжич А-Таир, а чужой добротой пользоваться не след. Скажи мне, Чев, любит ли княжич коня доброго со сбруей ладной?

— Такой подарок всем по нраву придется, — переглянувшись с людьми своими, сказал тот.

А там с любопытством на калитку мою глянул — не держу ли там рысака южных кровей на подарок?

— Ты, Чев, человек, видно, с опытом, глаз у тебя сметливый — скажи, конь, как у тебя да со всеми украшениями, во сколько выйдет, ежели золотом?

— Такой славный, как мой Вихрь? — Цокнул он, да умный конь сам на имя подошел, да мордой в ухо ему губами прицелился — только рукой оттолкнули. — С полсотни, княжич. Только нет больше красавца эдакого на Острове! Редкий товар.

— Со сбруей — полсотни?

— Сбруя такому красавцу всегда подарком идет! Ибо без нее он — как камень драгоценный без огранки. Но отдельно ей цена — десяток золотом, я так думаю. Сбрую добрую найти можно, она тоже по сердцу придется.

— Зачем искать, Чев? Покупаю я твоего коня, нравится он мне. Его княжичу и подарю.

Распустил я кошелек с золотом травника да принялся монетки одну за одной в снег бросать. Одной рукой — да уже наловчился, чтобы это делать.

— Не гневайся, княжич, но не продам. — Пожевав губами, сказал тот.

— А сбрую с него? — Падали золотые в снег, сверкающим озерцом под ногами разрастаясь.

— Как же мне, княжич, без сбруи, — улыбался тот неловко.

— Зачем тебе сбруя, ежели конь твой мертв?

Улыбка замерла. Испуганно обернулся Чев к Вихрю своему — тот жив пока был. Да тут же спиной его от меня закрыл.

— Княжич, не балуй…

— Вира за коня, что в снегу лежит — пять десятков золотом. Сам мне озвучил. Скажи, пусть снимают сбрую — с дохлого стянуть сложнее станет, и кровью попачкается.

— Княжич, помилуй! — Рухнул тот на колени. — Он же мне как брат родной! Жизнь мне спасал не раз, раненного из сечи вывозил!.. Молю, княжич, не убивай!!!

— Не хочешь, значит, с подарком помочь? — Поморщился я. — Перед княжичем А-Таиром опозорить желаешь?

— Найду! Найду тебе подарок, княжич! Да такой, что все ахнут! Но коня мне пощади!

— Шапку.

— А?.. — Смотрел воин с лицом потерянным.

— Шапку сними.

Стянул тот дорогой головной убор, да как холоп в снегу оставил. Только, взгляд в снегу же оставив, сжал руку, злость скрывая.

— Шапку оставь да к коню спеши. Как буду у княжича, чтобы подарок ему был. Все ли понял?

— Понял. Исполню. — Тяжко поднялся тот с колен, да в стремена разом вскочив, по улице погнал.

— Нив! — Заорал я вознице своему. — Сани мои сюда, живо!

Тот вздрогнул, да потом по спине невинной лошадки так выдал, что та его чуть в сани не повалила — до того резко взяла с места. Да не смеялся никто.

Добрался до меня, рядом встал.

— Монеты мои в кошель собери, — бросил я кожаный кошелек к остальному золоту. — За старание тебе шапка будет. А свою выкинь, не позорь меня!

— Сделаем, княжич! — Сорвался тот с места да на четырех костях принялся монетки подбирать, из снега выковыривать.

Ну а я на место свое в санях сел и мехом укрылся.

— Вот! Все собрал, княжич! — Тянул мне Нив кошель, шапку Чева надев — и шла она ему гораздо лучше, нежели разрубленная из двух частей.

— Вези теперь к княжичу А-Таиру. Говорят, заждался уже меня — да поспеши, а то разгневаюсь.

Да только не дали нам скорости набрать — нагнали пятеро всадников, да окружили караулом почетным. И ежели иной раз с такой свитой можно любой город быстро проскочить — ибо один-двое впереди скачут да кнутами дорогу расчищают — то ныне еле плелись.

Видать, решили дружки Чеву больше времечка для него выгадать, пока подарок ищет. Ну, пусть стараются.

А там и телеги с девками да мужиком нагнали — и потянули те в спину красивое да певучее. Так и ехали — до поворота одну песню слушали, до следующего еще две. Пешком — быстрее было бы, да куда спешить?..

А все одно — покружили нас по городку изрядно. Ибо вместо верной улочки подальше проехали, а там обратно через три перекрестка возвращались. Люд на нас смотрел — чуть не пальцем показывал, но к этому и я привык, пока с Лалой катался.

Долго ли, коротко, приехали мы к воротам большим да высоким. Отворились те — а за ними еще одна улочка оказалась, для домов ближников и их семей выстроенных. Каждый богат вельми, в два этажа да со ставнями разноцветными на окнах — заборы там едва ли по пояс были, ибо чужие не ходят, а богатством и удачей похвалиться средь своих — отчего нет?.. Там, где богатство — будет и слава воинская, ибо ничем другим боярин при княжиче зарабатывать не должен. Только из какого золота вам княжич платит — вы же, псы, тоже знаете. Какая вам тогда слава?..

Не велика улочка оказалась — дворов на дюжину, так что быстро мы еще перед одними воротами встали. Эти — уже основательные, из дерева прочного да железными полосами обитые. Справа слева от ворот — стены крепостные, с бойницами да переходами крытыми, да дом угрюмый каменный за ними виден. То даже не дом — а замок малый: без первого этажа, с узкими оконцами, решетками забранными. Умаешься штурмом брать. А все одно — есть в нем своя красота — засмотрелся я, покуда всадников расспрашивали да ворота перед нами отворяли.

А пока суетились, Чев простоволосый подскочил да кланялся — протянув не иначе блюдо какое широкое, в алый платок завернутое.

— Чем порадовать решил? И где твой конь?

— Это, княжич, ценность великая — зеркало в оправе серебряной да с каменьями, — не смотрел он в глаза. — А с конем беда случилась, княжич — копытом в ямку попал, ногу повредил.

— Сочувствую твоей беде, Чев. Знатный был конь, — убрал я часть платка в сторону и красотой полюбовался.

Зеркало, хоть и мутное — серебро полированное — да все одно весом в полпуда будет. И каменья — те даже под зимним небом сверкали так, что смотреть любо.

— А подарок ты приготовил хороший, порадовал меня. Нив! — Окликнул я возницу.

— Да, княжич?

— А ну шапку свою боярину Чеву дай — не видишь, что ли, мерзнет он? — Прикрикнул я.

И повиновался тот, шмыгнув. Да вернулась та к хозяину — тот даже улыбнулся, хоть и криво.

— На пиру свидимся, — кивнул я боярину, да зеркало платком прикрыв, рядом с собой уложил.

О том, чтобы монеты ему отдавать — я и не подумал. А сам он просить не решился.

В одном Чев не соврал — и вправду дорогим гостем меня встречали. Не бывает иначе, ежели княжич да с супругой изволят лично выйти — да не в сенях княжеских, а до терема приветствуют.

Княжича и супругу его не видел никогда — но в рослом мужчине третьего десятка лет, опоясанным широким золотым поясом, другого признать не мог. Кафтан алый — да опять же шерсти драгоценной, и цвета глубокого. Пуговицы на нем — бирюза, а не кость какая. Да величины те пуговицы такие, что иной южный князь от зависти слюной бы изошел. На поясе — ножны узорные, черные с золотом, с каменьями красными да синими. Сапоги — телячьей кожи. Шапка с соболиными хвостами. Да и сам по себе благостен, не видно на нем отпечатка сечи жестокой — лицо цело, кожа не обожжена. Сказал бы, что усы да брови углем, как у девицы, подведены — но то от сытости и спокойствия сами такими стали.

Жена его — лебедь в белом соболе. Высокая, красивая, молодая и покорная — глазки не поднимает. В самоцветах вся, словно кукла у богатого ребенка.

А за ними — свита из дюжины мужчин да женщин, и все как один — купцу Саву на нищету подавать могут.

Я со всем южным благолепием, за золото купленным — бедным родственником напротив них стою. Да с усмешкой гляжу — и там, где взгляд чей вижу, тот спешит глаза отвести.

— Здрав будь, княжич А-Шеваз, брат мой троюродный по отцу покойному. Завещал он добрым быть, ежели встречу кровь родную, но дальнюю, дома ли, али в странствиях. Тот зарок спешу исполнить и кланяюсь тебе, княжич, с просьбой — будь сегодня гостем моим.

— Здрав будь и ты, княжич А-Таир. Отца твоего не знал, но клянусь, что был тот человек достойный. Многое хорошее слышал про него, про тебя да Остров. Рад нашей встрече, княжич. Буду тебе гостем, а ежели дозволишь — то и другом.

— Это жена моя, Сона, — указал княжич на девушку. — Она тебя тоже приветствует.

Та, словно встрепенувшись, вперед шагнула — а там ей девы из свиты каравай передали на полотенце, с солонкой поверх. Им она мне и поклонилась.

Каравай я отломил, в соль окунул да отведал с поклоном.

— В санях моих подарок для тебя, княжич. Зеркало серебряное с каменьями. Сам бы преподнёс, да все еще хворый, — посмотрел на руку свою.

— Благодарствую. Люди мои заберут. — Кивнул тот довольно да в терем свой пригласил.

А там вышло так, что изрядно поредели числом люди, что нас сопровождали. Княжна с девицами сразу на женскую половину ушла, хворой сказавшись — за нее княжич извинился. Потом иная дворня по коридорам разошлась, будто дело неотложное вспомнив.

И дошли мы до пиршественного стола впятером — я, княжич и трое его ближников.

Горели светляки, обеденную большую освещая. Стол от угощений ломился — всякого тут было много, и домашней птицы, и дикой. И зверя лесного и рыбы, прихотливо приготовленной. На три дюжины человек всего наготовлено — не меньше, да все одно только впятером и расселись по обе стороны длинного стола. Княжич по правую руку мне место отвел, слева же место ближник занял — нестарый еще, но явно жизнью битый. Да напротив двое уселись — эти моложе, княжичу сверстники.

— Дозволь вина тебе налить, княжич, — уважительно А-Таир обратился да кубок мой наполнил. — Угощайся, гость дорогой. Для тебя все сготовлено — рыба еще утром хвостом в реке била, остальное тоже по утру к повару попало.

Я с обеда изголодаться успел, оттого упрашивать себя не стал. Ложкой да левой рукой ловко орудовал — привык уже. Да и говорить первым не хотел.

Так и ел, пробуя то одно, то другое — княжич хлопотал и в самом деле, будто для дорогого родича стараясь. Да на меня глядючи, и остальные не стеснялись есть. Только княжичу А-Таиру кусок в рот и не лез — тот на вино больше налегал.

— Славно. Еще что предложишь? — Отодвинулся я от стола, рыгнув сыто.

— А что гость дорогой изволит? — Уточнил тот осторожно.

— Беседой развлечься желаю. Не в тягость тебе моя прихоть?

— В радость она мне. — С заминкой согласился А-Таир.

— Общих знакомых хочу вспомнить, ведь немало таких. Только ты бы отпустил тех, кому разговор наш скучным может показаться. У них ведь и другой службы немало?..

— Это, позволь представить, ближники мои, — указал княжич на соседа своего слева. — Рин, мой советник. Отца мне заменил. А перед тобой — Нер и Хот, я им как себе доверяю. От них у меня тайн нет, княжич. И скучно им не будет — наоборот, может, имечко какое напомнят.

— Ежели так, то пусть будут. — Кивнул я, внимательно дружков его оглядывая.

На советника смотреть неудобно — но да не до него сейчас.

— Меж собой по-простому можно. — Хлебнул А-Таир еще вина.

— Раз так, то, может, сам что расскажешь? — И я пригубил, глазами на него стрельнув. — Ежели по-простому.

— Да что говорить… Все хорошо, княжич. А ежели ты ведьмой занялся — то, значит, уже и разобрался, кто всему виной был?.. — Осторожно уточнил он.

— То есть, ты ведьму виновницей считаешь?

— А кто еще-то?..

— Плохо, А-Таир, — покачал я головой. — Ибо не Вара это. Я что задержался-то? Пристрастно эту ведьму расспрашивал, до сих пор стон и крики в ушах. Вон, руку мне покусала, — с недовольством ладонь поднял, на которой отпечаток зубок белыми глубокими следами остался. — А ты на нее подумал, и рад, получается?

— Как тут радоваться, княжич⁈ Одних моих людишек под две дюжины пеплом ушли! А я стоять должен был и смотреть!

— Они знали, чьи они люди?

— Нет, конечно! Я те жизни, кто знал слишком много, своей рукой сразу же оборвал, как воеводу нашего в разбойный приказ прибрали! Ко мне след никак не приведет. А все одно — больно на сердце. Столько золота потеряли, да неудовольствие твое вызвали, — осторожно завершил он. — Раз сам решил приехать.

— Неудовольствие не только мое. — Веско сказал я.

Да так, что А-Таир снова за кубок схватился.

— То есть, ничего ты не прознал — с кого началось все?

— Мы до того, как на ведьму думать, свое следствие устроили. — Хмуро сказал он. — Но решилось все тем, что ежели был тот человечек, то вместе со всеми и сгинул на костре. Ибо зачем он Рэму дальше? Или Вара это — больше некому.

— А Рэм этот отчего жив? Много это имя слышу, да не пойму, отчего такой вредный нашему делу человек дышит все еще.

Княжич А-Таир хекнул неопределенно да головой покрутил.

— Нельзя его убивать, уважаемый А-Шеваз. Никак нельзя. Сила в нем наша, княжеская, так уж вышло. Убьем — во Тьму она уйдет.

— Так он рано или поздно все одно умрет. — Приподнял я бровь.

— Тогда по договору сила эта нам назад вернется. Предки так решили, а мне терпеть. — Поджал он губы. — Да и не велика беда от этого Рэма, княжич. Столько лет до него все хорошо было. И столько же при нем еще будет! Слово мое тебе.

— Не слишком ли обещание сложное даешь?

— А оно исполнено уже, — махнул А-Таир рукой с хмельным куражом. — Ибо там, где раньше могли один груз из десятка потерять — теперь уж ничего не потеряем!

— Отчего так? — Любопытство я показал.

— Раньше ведь как — с волшебным мехом все на тот берег шло и дальше. Мех же — груз ценный, на него нет-нет да разбойники напрыгнут. Да, не зная того, вред нам нанесут — один раз на десяток выходов, как я и сказал. Мы оттого ведь и оружных стали вместе с грузом отправлять — да все одно соблазн великий был. Особливо у князей, что дружинников своих в разбойников рядят…

— А теперь?

— Теперь — птицей сизою груз на тот берег летит! — Хохотнул он. — Мы вон с Рином крепкую думу стали думать, когда воеводу взяли. И придумали! Птиц обучили от Острова на берег и обратно летать. А там уже груз в тот же мех закутаем, да с обычным товаром отправим. Купцов наших, посчитай, и не трогали. А с бедным грузом — их ежели и пограбят, то не до смерти. Монетой откуп возьмут — к чему им шишка да орех северный? И тайники искать не шибко станут.

— Говорят, всякая птица, что на крышу дома твоего сядет — умирает тотчас.

— Так не со своего дома, княжич! Много ходов под теремом моим — иные на птичник выходят. А там уж никто внимания не обратит.

— И ястреб какой не перехватит? — Усомнился я.

— Так мертвая та птица! — Распрямил княжич грудь от гордости. — Да перья при ней и крыльями махать не забывает! А на мертвечину ястреб не соблазняется — огибает, боится.

— Ловко, — похвалил я сдержанно. — Да только еще не дошли твои грузы до места. Многие злость от того испытывают.

— Еще не собрали караван, княжич. — Виновато отозвался он. — Ведь все, что накоплено было, изъяли и огнем перевели. Новое делать надо, а для того подготовка нужна.

— И ведется она?

— Как иначе, уважаемый! — Даже возмутился тот чуть.

— От меня сроки желают услышать. Виновника сам найду, раз вы на то не способны. А срок, будь добр, назови. — Был я строг.

Обиду за неспособность княжич сглотнул — ничего не сказал. Зато со сроком медлить не стал.

— Три дня мне дай, уважаемый — и уйдет караван.

— Четыре бы, княжич, — мягко подсказал советник.

— Я сказал — три! — Пьяно хлопнул в ответ А-Таир рукой о стол. — Ежели надо — сам с жертвенным ножом ночь стоять буду.

— Люди оценят, — веско поддакнул я, и это ему понравилось. — А достаточно ли сырья?

— Этого вдосталь.

— Покажешь? — Предложил я. — Не посчитай за недоверие, но с меня за твой срок тоже спросят. Своим именем твое обещание подтверждать стану.

— А и покажу, — поднялся тот из-за стола.

Взволнованный взгляд советника проигнорировав. Зато ближники — те спокойно из-за стола встали, не в первой им.

Думал, на улицу пойдем да прокатимся недалече — потом, как мимо коридора к выходу прошли, про потайной ход стал думать. Оказалось — А-Таир в подвал вел.

Сначала в комнатку завел, под замком стоящую — не с первого раза ключом, что на веревке шейной держал, в замочную скважину попал. Потом еще одну дверь отворил — и оттуда лестницей, по солнцу закрученной, вниз спустился — а я за ним, да и остальные не отставали.

Сыростью не тянуло — наоборот, жаром веяло, будто печь кто впереди жег. Да и чисто было в коридоре — часто им пользовались. Ни паутины, ни плесени, да светляка кто-то из ближников сразу поднял над головой.

У выхода с лестницы двери не было — да не сразу и разобрал я, что внутри. Княжич А-Таир вошел — и спину ему светляк освещал, не видно, что дальше.

И только как все внутри оказались, да светляк вверх пошел — тогда-то я и увидел все. И алтарь из камня черного, что в центре был. И клетки с людьми, что по стенам стояли — во многом числе. Человек под сотню, разных — мужчин да женщин, детишек совсем малых и стариков.

А-Таир с гордостью рукой повел, мол — смотри, гость дорогой.

Я кивал, холодно на все глядючи — и бровью не дернул.

До момента, как голос знакомый сбоку не услышал.

— Княжич, добренький… — Окликнули меня.

Повернулся — в клетке утлой, лицом к ней прижавшись, смотрит на меня девчонка с парома. Соя ее звали, кажется.

За ней — мать ее сидит с лицом будто мертвым, да синяк на ней на пол лица. Рядом отец лежит, избитый, да дышит тяжело. Братья — числом двое — те спинами друг к другу сидят и ничего не ждут. Других людей тоже много — но молчат все, надежду потеряв. Только Соя зовет.

Сам не понял, как снадобье прокусил. Кинжал, что неудобно лежал, в левой руке оказался — и весь льдом покрытый, затылок княжичу А-Таиру пробил, из глаза его выйдя.

Еще движение — и голова та по полу покатилась.