Со второго этажа боярского терема вновь грянуло смехом. В сенях же первого этажа от того только поморщились — две дюжины человек сидели по узким лавкам вдоль стен узких сеней и терпеливо ждали аж с дневного колокольного перезвона, а день между тем давно уступил поздней ночи. Нас, в общем-то, не забыли — и к вечерней трапезе выставили столы с хлебом и жареной рыбой. Даже вина бочонок — и тот был, но разошелся на всех, будто водой на горячий камень плеснули. Испарился, то бишь…

— Ты, Вер, за меня добычи возьми, — брякнув тканным кошелем с речными камешками, попытался всучить мне его Мил. — Сил уже нет ждать, а эти, — повел он взглядом к потолку, — и до утра сидеть могут.

Я только головой покачал отрицательно. Тяжелое это дело — за чужого человека долю брать. Это сейчас Мил в глаза заглянуть пытается, и тон у него просительный — а на завтра смертельную обиду затаит, что я его камешки бездарно растратил. А если действительно что стоящее кликнут, и получится без яростного торга взять за хорошую цену — так это я уже себя обделю, получается.

За каждый поход воину полагается от одного до пары десятков особо обработанных речных камешка с клеймом — от умений и доспеха с оружием зависит. У городского столба на площади свод каждый месяц подновляют — к зиме одно ценится, весной другое. Себе цену легко узнать. Ну а там — как кликнут сбор на Ржавые Болота на севере, в Чащобы на западе, на южных людоловов или соседей с востока пощипать, которые наших купцов обидели — так любой может явиться.

Справный воин в доброй броне с ухоженным оружием атаману, боярину или иному военачальнику в три десятка камней обойдется. Плюс за каждую тварь или ратный подвиг — вроде первому на стену вражескую подняться — камешки особливо сверх того. Если волшебством каким владеешь, даже самым малым — уже от сорока камней вправе требовать и далее чуть ли не до трех сотен, если по силе легко десяток воинов заменить способен. Ну а батраку в его обносках на свод укажут — или прочтут неграмотному — что будет ему один речной камешек в седьмицу да миска каши с общего котла. Место стоянки чистить, выгребные ямы копать и тяжести таскать — тоже кто-то нужен. Сбежавшему же из голодных краев и добравшемуся на Остров еда уже за радость. А как тот узнает, что даже один камешек, по итогам похода, можно на теплую одежку сменять — так и счастье ему до небес. Понятно, что в тереме такой голытьбы нет — у них камешки справные воины выменивают еще до общего схода, чтобы свой кошель был тяжелее, а шансов взять добрую вещь больше.

Тут ведь как — с похода немало ценной добычи бывает. Оценить ее честно — большое дело, а уж разделить промеж всех, чтобы не обидеть никого… Сложно это.

Потому на Острове такой порядок — как доберутся до родных краев, отметят поход да почтят павших, так и выставляют каждую вещицу средь участников на сходе, предлагая забрать за любую цену, да хоть один камешек — но, а ежели кто кликнет цену большую, то и пусть забирает, если цену никто другой не перебьет, предложив еще больше. Так травы целебные, и части животных волшебных, и всякое взятое с боя и расходятся средь всех воинов — по той цене, что они сами в торге меж собой посчитают справедливой. Оставшиеся после схода камешки можно смело по водной глади пулять, прыжки «лягушек» высчитывая — ни на что они больше не пригодны будут. Как станут новый поход созывать, военачальники за новыми камнями к набольшим Острова пойдут кланяться — там они вместе подумают, сколько сил на то дело будет потребно, сколько времени займет. А в залог того, что не на гиблое дело людей ведут и смогут ими грамотно управиться — за каждую дюжину «камешков» серебром заплатят.

Хотя, если поход предстоит карательный — на юг или восток — то Остров может и вовсе забесценок камней отсыпать. Камни, понятно, заклеймят волшебством, чтобы не подделать — для каждого воеводы отдельно. А дальше — какую добычу отряд взял или же какую ему выделили с общего похода — за то и будут торговаться воины того отряда.

Пройдет сход, разберут добычу — а там, понятное дело — к купцовым приказчикам понесут, на звонкую монету выменивая. Так устроено, и нет особого ропота на порядок, заведенный уже давнехонько, оттого в традицию превратившийся.

Разве что есть одно право у военачальника — взять пару вещей с похода и без платы вручить их отличившимся воинам, в обход общего торга. Тоже традиция справная и справедливая — была когда-то. А сейчас… Сколько вздохов тяжких в сенях именно об этом? Что пирует на втором этаже ближний круг нашего воеводы, вещицы самые ценные с похода у него ласковыми словами выманивая. А как придет торг — поди посчитай, пару вещей ли ушло, как в традициях указано, али вся дюжина?.. А ведь какую-то из них ты уже приметил, у тебя на нее расчет, и ведь камешки скупаешь-держишь, чтобы с похода взять себе. А ее — раз и нет.

И поди разобидься на такое, плюнь в следующий раз и не ходи с тем воеводой — а разве остались другие?

Много ли кто может к набольшим Острова явиться на подворье, да камни на поход просить? И даже если серебро в твоем кошеле водится — многих ли пустят, выслушают, не высмеют при том?..

Вот и получается, что торговаться нам — как ни крути — придется как бы не за объедки со стола, хоть и вслух это не произнесет никто. Да и за объедки те чуть ли не насмерть рассориться можно, ежели цену без конца подымать… Денег, конечно, все равно заработаем… Но как бы не в два раза меньше, чем могли бы.

— Вер… — Тряс за локоток Мил. — Ты мне лапы черного медведя скупи, да и все! В прошлый раз десяток камней за штуку ушли, а у меня как раз тут сорок пять.

Мил в темноте видеть способен — оттого и ценится на сорок пять.

— Все, что останется сверху — то за хлопоты тебе! — Тихим шепотом увещевали меня.

Только, кроме нас тут, двадцать человек, и никто не хочет остаться после торга с бесполезной речной галькой в кошельках.

— Только с когтями бери! — Вообразив мое молчание за согласие, воин стал силком вручать мне кошель.

— Не возьму, не проси, — спокойно ответил я ему, кулаки сжав.

— Обидеть хочешь? — Запыхтел тот.

Вместо ответа ему, я направо голову повернул и у соседа спросил:

— Ты, Гер, за лапы с когтями черного, которые по золотому южным купцам уходят, десять камешков отдал бы?

— Отдал бы и дюжину, — спокойно ответил тот.

— И я бы отдал. — Кивнул я.

— Значит, сидим дальше, — с горечью в голосе недовольно крякнул Мил.

Тут сверху грянуло хохотом особо громко да заливисто, зазвенели кубки, да запели веселую песню — удивительно чистым и приятным многоголосьем.

— Бабы у них там, что ли? — Прислушался Себ, что поодаль по правую руку от меня сидел.

— Совсем про нас забыли! — Загудели голоса.

Но не успели мужики меж собой возмутиться, да шум поднять, как с лестницы на второй этаж спустился воеводы правая рука и сотник Люд — человек, в общем-то, неплохой и средь людей уважаемый. Хотя бы тем, что имя каждого запоминал и здоровался, хоть и с коня редко когда слезал, чтобы поручкаться. Но нос не задирал, как иные из свиты, и до проблем простого воина был не равнодушен.

В общем, приподнялся было народ на ноги, чтобы претензию высказать — ежели кто другой бы пришел, да уселся обратно, смолчав, глядя на приятно пьяного и весьма веселого сотника в красных новеньких одежках, подпоясанных широким поясом с золотой вышивкой, да сафьяновых узорчатых сапогах, которыми слегка выплясывал на ходу под песню.

— Себе такие же куплю, — шепнул кто-то слева, вид оценив.

Кто-то тут же поддакнул. И пусть каждый мог пожелать себе разное — кто сапожки, кто пояс золоченый, но я, невольно оглянув стоптанные за поход свои сапоги — пусть и чищенные до блеска — тоже мысленно монеты отложил, дабы не хуже приодеться.

Было сотнику едва ли три десятка лет — а уже и до звания дослужился, и на перстни с крупными лалами на руках заработал, и конь у него добрый, и человек неплохой. Короче, не зря его к нам говорить отправили — такого невольно уважаешь.

А что именно к нам он шел — недалече от первых лавок остановившись.

— Братия! — Радостно обратился он к нам, ладони раскрытые к нам обратив. — У княжича А-Шалы сын родился! Он нашему воеводе братом нареченным приходится, вместе они Томежь брали — стену рубили и в числе первых в город зашли!

Народ переглянулся, загудев что-то одобрительное.

— Княжич у воеводы нашего со вчерашнего дня гостит — весь извелся, пока вестей ждал. И только засветло от жрецов письмецо доставили — сын! — Провозгласил он торжественно, будто самого осчастливили.

— Так, может, перенести тогда торг, — переглянулся десятник Точ, сидевший отдельно на диванчике с другими десятниками воеводы.

— С утра и надо было переносить. — Проворчали с дальнего конца лавки. — От нас княжичу поклон и поздравления, но чего сидеть-то без толку весь день?

Явно ведь не до схода теперь воеводе — до утра не угомонятся. Сын — это вам не дочь.

— Нескладно вышло, братия, это признаем. — Тряхнул головой сотник, и золотистая грива волос удивительно ловко легла на челку. — И раз есть в том наша вина, будет в этот раз торг иначе проходить — быстро и с прибылью изрядной!

— Это как еще? — Уточнил Точ.

— Всякий знает, что с дюжины камешков, если сторговаться справно, пушниной, костью и зельем выйдет на одну золотую монету.

— Может и больше. — Угрюмо уточнил кто-то с лавок.

— Может и больше, — не спорил сотник. — А потому воевода кланяется вам, воины, — поклонился и Люд поясным поклоном. — Да предлагает — выкупить за полтора золотого каждую дюжину камешков без привычного торга. А что в походе добыто — он сам с княжичем на юг отправит. Что-то в дар уйдет, чем-то приказчики расторгуются. И вам прибыток да уважение, и воеводе по дворам купеческим в ночь не бежать, подарки новорожденному выправляя. Всем хорошо! Али не так?

Звучало добротно и без лукавой хитрости — видно, где воевода убыток свой покроет, а то и в прибытке останется. Опять же — княжичу дары, считай, уже готовы. Тот же да свита его охрану торговым людишкам обеспечит — на это тоже тратиться не придется.

Ну а люди воинского звания свою деньгу сразу монетой получат безо всякого риска пролететь мимо торга — что тоже очень даже хорошо. Редко так звезды удачно сходятся.

— А пожалуй и согласимся, — вновь переглянувшись с десятниками, молвил Точ.

— Славно! Раз все согласны — то…

— Я не согласен, — поднялся я на ноги.

И тут же помрачнел, чувствуя, как в тишине две дюжины взглядов на мне сошлись.

— Вер, ты чего против людей идешь? — Удивленно поднял на меня взгляд десятник.

Да и остальные удивленно забормотали — укоризненно, без понимания.

— Это ради тебя одного нам торг теперь проводить? — Возмутился кто-то.

— Я объяснить могу! — Звучно проговорил я, заглушая остальных, нервно сжимая в правой руке мешочек с речными камешками. — Сказать-то дайте.

— Говори, Вер, — с легким удивлением смотрел на меня сотник.

— Добрые люди, вот тут у меня, — взвесил я кошель в руке, подкинув чуть, чтобы содержимое брякнуло внутри. — Пять дюжин камней этих. И брать я на них собрался пять соболиных хвостов. Потому как сказала женщина моя, чтобы без соболей волшебных и духу моего на пороге не было. — Смутился я, голос понизив. — А ежели вы мне золото-то дадите, где я вам волшебного соболя ночной порой найду? Мне, что, в снегу ночевать?.. — Буркнул я в неожиданно наступившей тишине.

Сочувствия не ждал — но то, что с лавок хохот грянул, было совсем неприятно.

— А ну тихо! — Якобы грозно фыркнул сотник, сам еле удерживая улыбку. — А зачем ей пять хвостов-то надобно?

— Так от сглазу они хороши, — старался не сорваться я на злой рык и только кулаки сжимал. — А что пять — сказала, посмотреть да выбрать хочет!

— А тебя, Вер, так же выбирала? — Загоготал кто-то.

— С другими мужиками выставила да сравнивала, ага! — Ржал еще кто-то в дальнем углу.

— По длинней да по пушистей! — Вторили ему.

Я невольно пунцовел, выслушивая, но голову к ним не воротил. Так, поглядывал краем глаза, да лица запоминал. Встретимся — им самим придется свое новое лицо запомнить. Ишь, скоморохи, уселись…

— А имя у твоей ненаглядной есть? Али секрет? — Весело спросил Люд.

— Вара ее зовут, что с зеленого переулка. — Неохотно ответствовал я улыбающемуся сотнику.

Смешки тут же исчезли.

— Ведьма, — шепнул кто-то пораженно, да его тут же тычком вразумили.

Это надо быть настолько глупым — на Острове, где ведьмой незазорно быть, ведьму — ведьмой звать! Если ранят сильно — сам же и побежишь к ней, «уважаемой Варой» называя и серебро с поклоном поднося. А та возьмет и припомнит — мигом хладным трупом сделаешься.

— К такой видной красавице без подарка никак нельзя, — солидно покивал сотник.

Вот сотник — умный человек. Правда, Вара — женщина симпатичная, конечно, но и красавицей не назвать.

— Да он все уши своими соболями за поход прожужжал, — хмыкнул Мил. — Все чащобы в его следах — на каждую полайку срывался!

Вот же подлый человечек — ну не помог я тебе, так зачем перед людьми такое говорить!

— Ты это… Не на каждую, — одарил я его хмурым взглядом.

— А то, глядишь, и самого собакой обратят, да соболя прикажут добыть! — Кукарекнул кто-то с насеста от самого входа.

Кулак сжался — аж какой-то камешек треснул.

Ежели бы не смех людской — осторожный, добродушный — так бы и расквасил чью-то морду. Но нельзя.

— А я смотрю — кто так ловко соболя бьет, — улыбался десятник Точ. — Все пять — и точно в глаз кто-то попал, шкурку не попортив. А зверек-то верткий, мелкий, да еще и волшебный. Большого таланта был тот лучник.

— Для своей расстарался! — Вторили ему уже одобрительно.

«И десятнику припомню — но уже добром», — благодарно глянул я на него.

— Ну, раз так — скажи, народ, отдадим доброму воину Веру его пять соболей за пять дюжин камней? — На ногах чуть качнувшись, чтобы носками сапог об доски пола приударить, громко спросил сотник. — А остальные за свои дюжины золотом возьмут, по полторы монеты?

— Так пять добрых соболей и дороже могут стоить… — С сомнением донеслось.

— На прошлом торге за девять ушли. — Вставил слово Гер.

— Так-то стрелой порченные! А эти-то без изъяна!

— А ну умолкни, Кош, у тебя и восьми камней не наберется! — Уже не сдерживаясь, гаркнул Точ.

— Да я что, я ж не за себя — за людей!..

— А люди согласны! — Встал десятник на ноги.

И хор голосов был ему подтверждением.

— Так что, братья, — хлопнул в ладоши сотник, привлекая внимание. — На том и постановим? Монета да половина монеты золотой — за дюжину камешков. А Веру, дабы не ночевал в снегу, а в тепле, да в женской ласке урону не имел — пять соболиных шкурок за пять дюжин.

Щеки уже горели алым, и я коротко кивнул.

— Воевода предложил — народ постановил! Быть по сему! Десятники, пересчитайте камешки, да мне доложите, чтобы я золото принес. Вер — за мной иди, соболей твоих со склада забрать надо. Сам их покажешь.

— Добро, — кивнули десятники, доставая писчие дощечки и иноземные палки для письма.

Остров — место богатое, тут и такое водится. Не углем по бересте. Хотя и не чернилами по бумаге — но то в походе неудобно.

Я же коротко кивнул и пошел за сотником — через сени и зал с лестницей, да в низкую дверную арку и короткий коридор, откуда шла лестница в подвал.

Где подле окованной железными полосами двери даже стражник обретался, из личных воеводы холопов.

Он же, прищурившись из-за неровного света светлячка в лампе, сотника нашего опознал и дверь нам открыл. А там — чуть пригнув голову, побрели мы все втроем по низкому прохладному подполу, через шаг сундукам, расставленным вдоль стен, кланяясь — чтобы открыть крышку да посмотреть, что внутри. Благо, ключи от сундуков в большинстве были так и оставлены в замках.

— То, что с похода взято, вдоль этой стены хранится, — утомившись после первых двух сундуков, махнул рукой сотник. — Ищи своих соболей, да поторапливайся — люди свои монеты ждут.

Что сундуках у других стен, я спрашивать не стал — не мое то дело. Может, пустыми стоят, может — казна воеводы. Но ключей в замках тех сундуков не было.

— Света мало, — пожаловался я на дрожащий свет в руках караульного. — Руками больше ищу, не глазами. — Перебирал я споро вещицу за вещицей. А! Вот они! — С радостью ухватился я за плотный и мягкий мех. А как достал — оказалось, все пять выделанных и вычесанных за время обратного перехода тушек одной перевязью связаны. — Нашел, сотник!

— Добро! — Внимательно следил он за мной, все еще посмеиваясь — явно слова мои про требования женские припоминая.

Но говорить мне ничего не стал — проверил только внимательно, чтобы я все сундуки закрыл. А что лишнего не взял — это он своими глазами видел.

— Благодарствую, сотник, — чуть согнулся я.

— Ну-ну, будет тебе. Айда ко всем, да не вздумай сразу уходить — воевода велел всем чарку налить.

— О, то дело, — покивал я, радость изображая.

Хотя куда уж тут радостней — главное, дело сделано, и внутри вместо тревожных терзаний воцарилось спокойствие. А вдруг не отбил бы меха на торгу?.. Что тогда бы стало?.. Нет, о таком и думать не хотелось. Конечно, хотелось и кроме соболей чего урвать — но все уж. Эх…

Соболей за обклад куртки спрятал, пока выбирались — а как вернулись, тихонечко выбрал себе местечко подальше, дабы не стоптали, пока золотые монеты за ракушки походные отсчитывали. Вернее, платили-то больше серебром — но считать в золоте удобнее. Оно с юга пришло — там десятками да сотнями счет идет. Куда удобнее, чем дюжины на пальцах высчитывать — да и монеты чеканят нынче такие же, как в южных пределах. Золотой — куда мельче, серебро и медь крупнее. Но даже за такой золотой — десяток серебра, что у нас, что у них. Ну а за серебро — сотня меди. Вот уж от чего кошели и раздувает.

— А теперь — чарку за здоровье воеводы, гостя его — княжича А-шалы и сына его!

— Могли бы и три чарки налить, — буркнул кто-то рядом.

Но голос этот потонул в радостном хоре.

В общем, после чарочки — пусть даже полученной одним из последних, зато из рук сотника, как и все — тревога совсем отпустила.

Вывалились мы из терема одним гуртом — радостные, пьяные, довольные. Ну а серебро и золото в карманах, как известно, лучше всяких рудознатцев чуют извозчики — каковые на облучках полудюжины саней уже стояли подле выхода, в полушубки овчинные кутаясь да нас дожидаясь. Ночи ведь пошли холодные — а Остров совсем не маленький, да речными ветрами любим. Пока пешком доберешься от дома воеводы до своего — промерзнешь весь.

Вот и с радостным ором начали штурмовать воины те сани, забираясь на скамьи с мехами, и только потом про цены договариваясь.

Просили много — но ежели двоим-четверым ехать, да помня, что деньги не последние, то получалось терпимо — вот и принялись отъезжать конные сани от терема.

Нас две дюжины, да саней половина дюжины — вроде всем бы и уехать, ежели по четверо. Да не выходило так — кто на дальнем постоялом дворе устроился, у кого свое подворье. Не хватало на все пути этих саней — хоть как кучкуйся и договаривайся. В общем, часть пешком все-таки направилась.

Тем удивительнее, что одна санная подвода все-таки оставалась стоять пустой.

— А что, отец, много ли просишь до зеленого переулка? — Спросил я у закутавшегося в черные меха мужичка, сутулого и злого — только глаза и видны сверкающие.

— Золотой! — Каркнул он как тот ворон.

— Отец, ты чего? Какой золотой⁈ — Возмутился я в голос, оглядывая неказистую подводу и грустную лошадку, в нее впряженную.

— Денег нет — так пешком иди!

— Вер, айда до перекрестка — там завсегда подводы стоят! — Окликнули меня. — И не больше сорока медяков возьмут, а не как этот скорбный умишком!

— Нет, подожди, — возмутился я, махнув знакомцам рукой, чтобы шли без меня. — Золотой? Скажешь, мы себя не щадили, кровь проливали, со зверем дрались, чтобы ты потом раз — на лошадке прокатил, да себе забрал?

— А у вас этого золота мало что ли? — С досадой произнес возница. — Без счета с утра кутите, я ли не вижу! На трех подводах бочки с вином привезли да мясо! А на крытой бричке девок срамных у дальнего входа ссадить распорядились — так бричка в снегу застряла, и те срамницы в обход забора бегали!

— Так то не мы празднуем, а воевода и князь, что у него в гостях. Счастье у них — у князя сын родился. А мы — люди маленькие, с утра в сенях прождали. — С укоризной произнес я, глядя, как уходят воины из отряда все дальше и дальше.

— Сын родился — и девок звать? Это где такое видано?

— Так поют те диво хорошо. Вот душой и отдыхают.

— Ну-ну. — Фыркнул возница.

— Так что не прав ты, отец. Нельзя с одних за других требовать. Ну какой золотой?

— Ну… Пять серебром.

— Охолони, родной! Ушли уж все, один я перед тобой. — Показал я рукой, что только со стороны терема за нами смотрят люди воеводы, которым никуда торопиться и не надо — дома они.

— Ну… Три монеты серебром.

— Бери один серебряный, пока я добрый. Дом Вары на зеленом переулке знаешь? Последний, на отшибе стоит, где к выселкам дорога.

— Ну, знаю. — Настороженно сказал он. — А чего спрашиваешь?

— Так мне туда и надо. Живу я там.

— Так тебе туда надо, не мне.

— То есть, как узнал ты про дом Вары — так и не захотел к ней ехать даже за целую серебряную монету? — Прищурился я. — Так мне ей передать?

— Ты это… Человек добрый, чего это мне — угрожаешь, али что?.. — Осторожно спросил возница.

— Чудак-человек. — Фыркнул я. — Разве то угроза? Не хочешь — не едь. Но когда я мерзлый домой приду — она ведь спросит, отчего так. А я молчать не стану.

— Да садись уже, садись! — Разозленно тряхнул возница вожжами, и оживившаяся лошадка перебрала копытами. — В меха заворачивайся, да мигом домчу. Что я — без понимания, в такой холод, да пешком.

С крыльца донесся громкий смех — голос наш ночной порой далеко разносился, так что слышали они все. И воспитание возницы-скупердяя, видимо, пришлось им по нраву.

— Сразу видно — человек ты с пониманием. — Споро устраивался я, обустраивая себе местечко.

А там и сани понемногу начали ход набирать.

Холодные меха поначалу только тепло отнимали, но потом стало тепло и хорошо. Да еще и чарочка по телу разошлась — совсем лепо стало. И яркие звезды на черном небе радовали, и луна над рекой взошедшая — красоткой казалась, хоть и побаиваются ее в этих краях. А главное, что грело — меха соболиные под подкладом спрятанные.

«Управился», — довольно пронеслось в голове.

Мимо проносились богатые подворья — длинные глухие заборы с редкими теремами и воротами. Местечко у восточного склона — ровное, безопасное благодаря отвесному склону — оттого весьма дорогое. Доходных домов тут нет, гостевых подворий не водится. Двигаться тут лучше на подводе — уж больно зло брехают сторожевые собаки на идущих путников. Того гляди, через забор перепрыгнут и в ноги вцепятся.

— А может, друзей моих подберем, — спросил я громко возницу, когда нагнали мы пешим ходом добиравшихся знакомцев.

— За одного уплачено — других не возьму! — Так же громко отозвался он, подстегивая лошадку.

Осталось только руками развести — мимо проезжая. Мол — попытался я, други.

— Нешто за золотой поехал? — Удивились те.

— За серебряный договорился! — Крикнул я в ответ. — Уметь надо!

А то надумают еще лишнего.

Вскоре сани проскочили и перекресток, где действительно ожидали подводы с возчиками в количестве двух — рядом-то несколько дворов постоялых из дорогих, откуда могут и слугу прислать, ежели какому барину восхочется поехать куда ночной порой. Оно ведь такое — ночевать тут хорошо, а вот развлекаться сподручней в местах победнее… Хотя, можно развлечение и к себе заказать — но для этого возница тоже понадобится.

Проскочили мы несколько улиц да подворий, пока сани, ведомые возницей, не завернули в тупичок между двух сгоревших домов. В самые выселки завел — тут, говорят, после прошлой чумы всю улицу сожгли. А я и не заметил по темноте да незнакомой дороге.

Плохое место, хоть от центра острова и недалече — обходят его люди.

— Ты, если замыслил чего недоброе, давай-ка передумай быстренько, — осторожно произнес я, рукой потянувшись к поясному кинжалу.

— Да хватит, — ворчливо отозвался возница, скидывая полушубок и ко мне оборачиваясь. — Проверил я — никто за нами не следит. — Совсем другим голосом произнес уважаемый Рэм, раздраженно сдирая с гладкого лица накладную бороду.

— Ф-фу, — выдохнул я в полные легкие. — А я подумал — разбойник какой.

А ведь замаскировался так, что поди-догадайся. Нос весь красный, припухший на морозе, да борода…

— Так не ошибся почти. — Хмыкнул он. — Грабить буду. Давай сюда соболя. — С жадным ожиданием глядел он на меня. — Али не добыл? — Посмотрел он с угрозой, когда я изрядно замешкался.

— Добыл, — вздохнув, кивнул я, доставая все пять соболиных шкурок.

— А чего пять? — Почесал Рэм затылок. — Говорили же — одну?

— А что мне на соболя просто смотреть, если сам в руки идет? — Буркнул я.

— Так тебе алхимию только на одну дадена!! — Скривился он.

— Одну и обработал. — Успокоил его я. — Голова на плечах, уважаемый Рэм. Все слова помню — порошок ваш серебристый на один мех и ссыпал. Ну не вышло мне одним ограничиться! Да с теми словами, что вы мне в уста вложили — мол, зазноба меха себе требует! Ну как я от соболя отвернусь? Да еще ребята подзуживают — мол, гляди, Вер подарок твой на ветке черного дуба затаился… Что мне, отворачиваться, мол, ей и одного хватит?.. Пришлось, вон, все пять выкупать, — тряхнуло меня недавним переживанием.

А вдруг и действительно — не удалось бы выкупить «правильный» мех, по науке уважаемого Рэма помеченный, так все дело насмарку.

— Сам себе проблему придумал, — буркнул тот, соболей рассматривая. — Ну и какой их них мой?..

— Это вам виднее, уважаемый. Но остальные четыре, будьте добры, обратно верните. — Непреклонно уточнил я.

— Да тут поди разбери… Порошок этот недаром такой хитрый… Придется прямо тут проверять, — зло скрипнул Рэм зубами, доставая кресало.

— А что проверять-то? — Не удержался я.

— Я же говорил, — хмыкнул Рэм, чиркая кресалом возле лучины, дабы огонь добыть. — Неладно все с твоим воеводой и этим А-Шале.

— У него, говорят, сын родился. — Вставил я слово.

— А до того — племенная лошадь жеребенка принесла.

— Ну вы сравнили…

— А до того — еще какой праздник. — Зажглась лучина. — Часто воевода с А-Шале праздновать начал. Или с дружками его. Или еще с какими подозрительными княжичами. И всякий раз — с похода возвращаясь, добычу у воев задорого скупал да в виде подарков на юг отправлял.

— Так это разве против закона?

— Нет. Но ежели ты все даришь, а все никак не разоряешься — то наводит это на кое-какие мысли.

— Так он не все на подарки переводит, часть с торга продает. А на юге цены куда выше наших. — Озвучил я недавно услышанное. — Сотник рассказывал.

— Звучит-то правильно. Но если сесть со счетами да костяшками побрякать, прибыли и убытки сличая… — Азартно повел горящей лучиной Рэм рядом с первым мехом.

И ничего не случилось — только пахло горелой древесиной, да и все.

— Не этот, — взял Рэм другой мех.

— Так и что с прибылями? — Интересовался я.

— А прибыли говорят, что еще какой-то товар они гонят на юг. Какой-то весьма ценный, раз кутить могут с таким размахом, выходя в поход едва ли четыре раза в год. И товар этот настолько непрост, что надо его возить только в перемешку со шкурами волшебных зверей.

— Даже мыслей нет, что это может такое быть. — Признался я.

— Все потому что не здешний ты, Вер. Поживешь с полгода — узнаешь, что у нас тут такое пакостное водится. За сбор которого в кандалы нарядят сразу же, как поймают. А ежели обрабатывать эту дрянь навостришься и торговать ей вздумаешь — то горе всем, кто даже рядом был — подозревал, но не донес. Все добро изымут, виновных вздернут. Кандалы же получат редкие счастливчики — из тех, кто по малолетству не понимал, что деется.

— На самых малых — тоже железо?

— А что мы — звери, детишек да в петлю?.. Да я не про самых малых, тех — к родне. Но ежели кайло поднимать может — Остров найдет место, где им можно будет всласть помахать.

— Вам виднее, — пожал я плечами. — Воинов-то не тронут?..

— А с вас-то какой спрос? Вы свое дело справно сделали, в грязи всякой не замешаны… — Проверял он уже четвертый хвост, оттого заметно нервничал. — Слушай, а соболей не больше ли пяти было?..

— Пять. — Уверенно сказал я.

— Так пять — это ты добыл.

— Да кому этот волшебный соболь нужен? — Вздохнул я. — Зачарованную стрелу тратить, да с риском не попасть и сломать… Все под другого зверя выстрел берегли.

— А ты, значит — стрелок меткий? — Задумчиво уточнил тот.

— Получше многих.

— А вдруг тебе другие меха отдали?.. — Смотрел Рэм на последнего соболя, не решаясь к нему приступить.

Уже и лучина почти догорела.

— Я же сам из сундука брал. Меня в подвал провели. И в связке одной они были!

— М-да?

— Точно говорю. Там сундуков, конечно, полно — но те, что с похода, все у одной стены были. И шкуру черного медведя я там видел, и другие добрые вещи — все нами добытое.

— Ладно. — Зажег Рэм новую лучину.

Провел ей под пятым мехом — а тот возьми и окутайся гнилой болотной дымкой. Да не обычной — а словно кто-то безмерно злой из нее в глаза глянул, готовясь прыгнуть да когтями вцепиться.

Я аж отпрянул. А Рэм — даром что в руках держит, довольно улыбнулся. Да еще улыбочкой, что той болотной твари — самой бы бежать сломя голову…

— Попались, голубчики, — произнес он с тихим торжеством.

— Так что за алхимия та была? — Шепнул я.

— Да вот такая, уважаемый Вер, — потерял Рэм интерес к шкурке да в общую кучу задумал откинуть — откуда я ее перехватил и отдельно положил. — Ежели лежит она сутки рядом с вещицами, созданными с благословения самой Смерти, то забирает в себя малую ее толику. А смерть огня боится. Вот так-то, уважаемый Вер. Не торгом воевода живет, а черным промыслом. Были подозрения. А сейчас их нет. — Расслабился он, усевшись свободно.

— А эту дрянь из меха вычесать можно? — Приценился я к шкурке. — Добрый же мех…

— Там той смерти совсем чуть было — огонь все прогнал. Так что хочешь — забирай.

— Добро, — обрадовался я.

Все-таки, пятая часть добычи. Хотя главная ценность похода, в общем-то, даже не в шкурках была.

А в возможности жить на Острове безопасно. Это мне уважаемый Рэм и пообещал, если пойду с тем воеводой в поход да алхимией добытого соболя обработаю. Для дела ему это было нужно. Вот, узнал — для какого.

— Устраивайся, довезу тебя до ведьмы. А мне еще всю ночь работать, на горячем молодчиков ловить. — С довольством скомандовал возница, вновь укрывая лицо накладной бородой.

— Уважаемый Рэм, а если подозрения были, чего ж вам такая хитрость понадобилась? Уговорили бы кухарку или кого из обслуги, чтобы в обработанном платке день поработала. — Полюбопытствовал я.

— Так там все повязаны, уважаемый Вер. Я же говорю — в кандалы попадут лишь несмышленыши. А остальные, до последнего конюха, все и всё знают. И если я с твоим платочком рядом с кухаркой замельтешу — тут же все прознают. И затаятся, сволочи. Да и не работает оно так — надо чтобы рядом лежало. — С досадой произнес он.

Словно и в самом деле когда-то пробовал.

— Значит, в других сундуках оно и было… — Сделал я вывод.

Но Рэм уже присвистнул на кобылку, и та попятилась, выводя сани из тупичка. А там — понеслись мы недалече. До зеленого переулка от выселков — посчитай, совсем близко было.

— Монету серебряную гони! — Ворчливо отозвался возница, у нужной калитки остановившись.

— Бери свою монету, добрый человек. — Выбравшись из саней, с неохотой расстался я с серебром, закинув ему в руки.

— А на водку? — Возмутился он, пряча сверкнувший кругляш в рукав.

Вот же скоморох! Еще и серебро, поди, не отдаст! Скажет — соседи могли смотреть и запомнить, что я не заплатил.

«Ну, раз так — тоже не обижайся!»

— А на водку — держи! — И резко завыл волчьим воем.

Да так, что кобыла резко дернула сани да понесла бранящегося возницу по улице, а все соседские собаки на переулке как один завыли да забрехали.

И на сердце потеплело.

Обернувшись на черные ворота ведьминого подворья тут же приметил, что зажегся светляк в окошках внутри двора. Не иначе — разбудили мы ее.

«Не ждала», — пронеслось грустное. — «Да и не должна была», — громко застучал я кулаком по уличной калитке.

Потому как не зазноба она мне и не любовь. Для истории она уважаемому Рэму понадобилась — и услугу ему оказывала.

Ну да, ходили мы с ней по островному городку, как влюбленным положено — даже ладошку мне дали подержать. Но ночевал я на гостином подворье, а в тереме ее был трижды — обедал, когда звала.

Хотя кумушки соседские давно нас оженили — мне открыто сочувствуя, пока Вара не видела. Потому как ведьму в жены брать — совсем головы надо лишиться. Или чужаком-иноземцем дурным быть, каковым меня все и знали.

Могла Вара мехов волшебных соболей попросить? Могла.

Могла условием поставить — что, мол, только с ними на порог пущу? Тоже могла.

Могла взять добытых соболей, да насмешливым словом с подворья прогнать? Отчего нет.

Так что верно все уважаемый Рэм придумал.

Вот сейчас заберет мех волшебный — и побреду я уныло по снегу на постоялый двор, людям на женское коварство жаловаться. Там же дам зарок — новую жизнь начать. И начну. Как того и сам хотел.

Соболей я на всякий случай из куртки достал, да вокруг руки скрутил — богато получилось. На шапку и воротник теплый точно хватит, а то и на рукава. А что вокруг руки скрутил — так авось и отдавать не придется? Как лаяться начнет — так и уйду. А захочет выхватить — не отдам.

«Ишь чего, почти восемь золотых отдавать!»

И без того на один серебряный беднее стал.

Так-то ведьма эти меха мне потом велела бы передать — но, а вдруг забудет? Нет уж.

Первым засветился волшебный фонарь над калиткой, приближение хозяйки чувствуя. А там и железо скрипнуло, как тяжелую створку принялись отворять.

«Нет, верно сказал сотник — красивая», — признал я, оглядывая высокую статную женщину в белоснежной шубке с красной узорной оторочкой.

Русые волосы прикрыты цветастым платком — поспешно, один локон вырывался. На руках варежки — но руки те неприветливо на груди сложены. Ножки — в валенках. Только глаза из-за темноты не зелеными кажутся — а черными.

— Явился, — нерадостно встретили меня, без улыбки.

— А я соболя добыл. — Зыркаю на нее насторожено, соболей у груди придерживая.

— Еще что сделал? — Приподняла она бровь. — Ходить научился? Без титьки мамкиной жить? Ты хвались, я совсем спать не хочу, — прикрыла она ротик рукой и зевнула.

— Так — волшебного. Как и обещано было. Да не одного — а целых пять штук! — Стал я злиться, хоть и знал, что так будет.

— О, волшебного — совсем другое дело. — Покивала она. — Много стрел извел? Поди, весь лес в них — больше чем веток на деревьях.

— Пять. На пять соболей — пять стрел, — зашумел я возмущенным дыханием.

А ведь смотрят соседи — вона за калиткой напротив шумит кто-то снегом.

Разойтись было оговорено! Не позорить! Мне ж на Острове жить!

— А может, ты считать просто не умеешь?

— До пяти — умею. Ровно столько ведь у тебя зубов.

— Чего? Ополоумел что ли?

— Потому и не улыбаешься никогда. — Буркнул. — Я как булку, тобой с торга сворованную, увидел — все отпечатки ровно пересчитал. Два зуба сверху и три снизу.

— Че-его⁈

— И еще два клыка, которыми ты с меня всю кровь выпила! Нет уж, обойдешься и без соболя! — Решительно развернулся я от калитки.

— А ну куда пошел!

— Да уже найду поласковее, да кто слово свое держит!

— Нет, ты не понял. Ты куда пошел⁈ — Дернули меня за плечо с неженской силой и потащили внутрь калитки.

— Мы так не договаривались, — задушено пискнул я, внезапно обнаружив, что пятками по земле волочусь.

— Да сейчас по новой договоримся!!! Булку, говоришь, украла⁈ — Разъяренно прошипели над ухом.

«Карачун!» — Пробрало меня, как понял, что силушки в ней, как в волшебном медведе поздней осенью — я только руками и махал беспомощно.

Резко зажмурившись, я с силой надавил зубами в полость зуба, тайник со снадобьем прокалывая.

И холод скользнул в кровь и чувства. Холод и спокойствие — унялись руки и ноги, тело тяжестью на чужой руке повисло. А там и волочить меня перестали — не смогли, как вмерз я в ледяную землю, став с ней одним целом.

Бранились над ухом, дергали бессильно, пока не обернулись и не притихли. Да и тащить куда-то передумали.

Ибо есть ли смысл ледяную фигуру передвигать по подворью, когда сам я, из холода намороженного вышагнув, уже из калитки выходил?

— А ну вернись! — Притопнула хозяйка ножкой.

Шагнуть за мной попыталась — да тут же поскользила по льду в сторону пустой конуры, удивленно охнув.

Я же, задержавшись, один обещанный мех все же отделил и в след ей кинул.

— Прими, хозяюшка, мое обещание. Цепь для тебя добрая выйдет.

И, с холодным спокойствием отметив, как наливаются алым ее глаза, калитку за собой прикрыл.

Выверенно, точно, своевременно — ровно за мгновение, как та начала гнить, ржаветь и плесневеть. И спокойно направился по улочке, в дальний его край.

— Милые бранятся — только тешатся. — Ободряюще донеслось от соседей. — Все наладится.

Через холод пробилось, что надо бы ответить вежливо.

— Да что б вас волки задрали за такие пожелания. — Кивнул я и побрел через ночь в тишине.