В коляске не оставалось ни сантиметра для Лотти и Кезии. Пэт забросил их сверху на чемоданы, и девочек закачало. Бабушкины колени были заняты, а Линда Бернелл не могла же держать обоих детей всю дорогу на своих. Изабель преважно взгромоздилась рядом с Пэтом на козлы. На дно коляски свалили портпледы, сумки и картонки.

— Все это мне совершенно необходимо — не могу упускать эти вещи из виду ни на минуту, — дрожащим от усталости и перевозбуждения голосом сказала Линда Бернелл.

На лужайке сразу за воротами стояли во всеоружии Лотти и Кезия — в бушлатах на латунных пуговицах с якорями и в бескозырках с ленточками. Держась за руки, они испытующе уставились сначала на «совершенно необходимое», а потом на свою мать.

— Значит, придется оставить их здесь. Только и всего. Просто бросить, — усмехнулась Линда Бернелл. Она откинулась на стеганые кожаные подушки и закрыла глаза, молча посмеиваясь.

К счастью, в этот момент миссис Сэмюэл Джозефс, которая жила по соседству и наблюдала за происходящим из-за занавески в гостиной, появилась на садовой дорожке.

— Я могла бы брисмотреть за детьми до бечера, биссис Бернелл. А там бриедет кладовщик и на фургоне заберет их. А то, что на дорожке осталось, тоже бедь забрать надо. А?

— Да, все, что вынесли из дома, нужно взять. — Линда Бернелл махнула рукой, указывая на столы и стулья, бесстыже выстроившиеся кверху ногами перед опустевшим домом.

— А бы не молнуйтесь, биссис Бернелл. Лодди с Кезией бопьют бока чайку с боими детьми, а ботом я их бровожу — бсе мудет хорошо.

Она грузно привалилась к скрипучим воротам и улыбнулась Линде Бернелл обнадеживающе. Та притворилась, что раздумывает.

— Да, пожалуй, так будет лучше всего. Миссис Сэмюэл Джозефс, я вам чрезвычайно обязана — честное слово. Девочки, поблагодарите миссис Сэмюэл Джозефс…

(«Спасибо, миссис Сэмюэл Джозефс», — приглушенно прощебетали они.)

— Будьте хорошими, послушными девочками и — подойдите-ка, — те приблизились, — не забудьте сказать миссис Сэмюэл Джозефс, если вам захочется…

— Да, мама.

— Не молнуйтесь, биссис Бернелл.

Наконец Кезия выпустила из рук ладошку Лотти и метнулась к коляске.

— Хочу еще разок поцеловать бабулю на прощание! — У нее сердце разрывалось.

— Ну сколько можно, — запричитала Линда Бернелл.

Но бабушка наклонила к Кезии милое лицо, обрамленное сиреневым чепцом с цветами, и, когда внучка потянулась к ней, сказала:

— Все в порядке, душенька. Веди себя хорошо.

Коляска покатила по дороге: Изабель гордо восседала возле Пэта, обессиленная Линда Бернелл плакала под вуалью, а бабушка в поисках лавандовой соли для дочери задумчиво перебирала всякую всячину, которую в последний момент положила в свою черную шелковую сумку.

Вдалеке, перед вершиной холма коляска блеснула в лучах солнца сквозь пыльное золотое облако — и скрылась из виду. Кезия сильно закусила губу, а Лотти, отыскав сперва платок, ударилась в плач:

— Ма-а-ма! Ба-а-бушка-а!

Вразвалку, как ходячий черный чехол для чайника, миссис Сэмюэл Джозефс поковыляла к Лотти на помощь.

— Дорогуша боя, мсе хорошо. Мудет дебе, солнышко! А ну, гто у нас тут самый храбрый? Мсе, бойдем-га в детскую играть.

Она обняла плачущую Лотти и увела ее. Кезия пошла следом, недовольно глядя на вечно развязанный разрез юбки миссис Сэмюэл Джозефс, из которого свисали два длинных розовых корсетных шнурка.

Сэмюэл Джозефсы были не просто семьей, а целым роем. Стоило войти к ним в дом, как они возникали ниоткуда: выскакивали из-под столов, промеж лестничных перил, из-за дверей и висевших в коридоре пальто. Их было не сосчитать и не отличить одного от другого. Даже на семейных собраниях, которые миссис Сэмюэл Джозефс устраивала дважды в год (она сидела посередке вместе с Сэмюэлом, который держал на коленях пергаментный свиток, а сама она сажала к себе младшенькую), невозможно было разобрать, сколько там на самом деле было детей. Считаешь по головам — и тут замечаешь еще одну или одного мальчишку в белом матросском костюме, взгромоздившегося на подлокотник кресла-корзинки. Девочки все пухлые, черные волосы завязаны красными лентами, а глаза — как пуговки. У маленьких лица багровые, а у тех, кто постарше, — бледные, прыщавые и с наметившейся тенью усиков. У мальчиков были такие же гагатовые волосы и глаза-пуговки, а еще — непременная чернота под ногтями. (Девочки свои ногти грызли, так что черноты у них не бывало.) И каждый из них с самого рождения спешил вступить в ожесточенную борьбу со всеми остальными.

Когда у миссис Сэмюэл Джозефс выпадала свободная минута, не занятая тем, чтобы стягивать с очередного из них штаны (или задирать юбку — в зависимости от пола) и лупить щеткой для волос, она любила прилечь и не без гордости, словно следящий в полевой бинокль за наступлением своих войск толстый генерал, наблюдать за их сражением, о котором сама она любила говорить: «Это у них так голос прорезается».

Поднимаясь по ступенькам к Сэмюэл Джозефсам, Лотти уже перестала плакать, но вид ее заплаканных глаз и распухшего носа доставил немало удовольствия детям, которые сидели на скамьях по обе стороны от стола. На столе, накрытом американской скатертью, стояли огромные блюда с намазанными топленым жиром ломтями хлеба, а два черных коричневых кувшина легонько выпускали пар.

— А кто это у нас тут сопли распустил?

— О, глаза на мокром месте!

— Нос картошкой!

— Рева-корова!

Почувствовав себя в центре внимания, Лотти робко улыбнулась.

— Задись-ка мозле Зэйди, солнышко, — сказала миссис Сэмюэл Джозефс. — А ты, Кезия, давай с краю — рядом с Бозесом.

Мозес с ухмылкой ущипнул Кезию, когда та садилась, но она не подала виду. Как же она ненавидела мальчишек!

— Ты что будешь? — спросил Стэнли, старший, очень вежливо наклонившись через стол и улыбаясь Кезии. — Клубнику со сливками или хлеб с жиром?

— Клубнику со сливками, пожалуйста.

— Ха-ха-ха! — Как же они захохотали, как застучали чайными ложками по столу! Здорово он ее надул, правда? Вот умора! Молодчина, Стэн!

— Мам, она поверила!

Даже миссис Сэмюэл Джозефс, разливая по чашкам воду с молоком, снисходительно улыбнулась. Веселое чаепитие!

Потом младших детей отправили гулять, пока их не позовет спать служанка, которая обычно выходила во двор и стучала картофелемялкой по оловянному подносу.

— Я придумала, чем заняться, — сказала Мириам. — Пойдем-ка играть в прятки у Бернеллов! Сервант они так и не вынесли, а значит, задняя дверь наверняка открыта. Мама говорила Веселушке, что сама бы она такое старье в новый дом не повезла! Ну, пошли!

— Не хочу, — покачала головой Кезия.

— Да что ты за нюня такая! Идем!

Мириам схватила ее за одну руку, а Зэйди вцепилась в другую.

— Раз Кезия не пойдет, то и я не хочу, — упираясь, сказала Лотти. Но и ее поволокли… Для Сэмюэл Джозефсов веселье состояло в том, что сестры Бернелл играть не хотели. Они прибежали в бернелловский двор: тот был небольшой, квадратный, с клумбами с обеих сторон. На одной клумбе красовались пышные заросли белых лилий, а на другой одиноко торчали «бабкины игольники» — так дети называли бледный розоватый цветок, которому хватило бы сил пробиться даже сквозь трещину в асфальте.

— Да у вас всего один нужник, — презрительно заметила Мириам. — У нас вот целых два. Мужской и женский. И в мужском сидушки нет.

— Нет сидушки? — воскликнула Кезия. — Брось, не верю!

— Правда-правда! Честное слово! Зэйди, скажи? — И Мириам стала приплясывать и скакать, демонстрируя байковые подштанники.

— Конечно нет! Кезия, ты совсем как маленькая!

— Раз Кезия не верит, то и я тоже, — подумав, сказала Лотти.

Но Лотти никто никогда не слушал.

Элис Сэмюэл Джозефс потянула за лепесток лилии, оторвала его и перевернула. Его изнанка была покрыта синевато-серыми улиточками.

— А сколько папа вам платит за улиток? — спросила она.

— Нисколько, — ответила Кезия.

— Да ладно! Вообще ничего не дает? А нам папа дает по полпенни за сотню. Мы их бросаем в ведерко с солью, и они все такие пенятся, как слюни. У вас что, вообще карманных денег нет?

— Я получаю пенни за то, что мою голову, — сказала Кезия.

— И еще пенни за чистку зубов, — тихо добавила Лотти.

— И это все?! А Стэнли раз взял денежки из всех наших копилок, и папа так разозлился, что даже в полицию позвонил!

— Да не звонил он никуда, — сказала Зэйди. — Просто снял трубку и говорил в нее, чтобы Стэна напугать.

— Врушка! Ах ты вру-ушка! — закричала Элис, чувствуя, что ее сейчас сдадут. — А Стэн так перепугался, что вцепился в папу и как заорал! Потом укусил его, повалился на пол и стал колотиться головой что есть мочи!

— Ну да, — подбодрила ее Зэйди. — А потом за ужином кто-то позвонил в дверь, и папа сказал Стэну: «А вот и полицейские, это за тобой!» И знаешь, что сделал Стэн? — Ее глаза-пуговки радостно заблестели. — Его стошнило — прямо на обеденный стол!

— Ужас какой, — сказала Кезия, и в этот момент к ней пришла очередная идея. Кезия перепугалась до дрожи в коленках, но вместе с тем так обрадовалась, что чуть не закричала в голос.

— Я придумала новую игру, — сказала она. — Станьте в ряд, и каждый возьмет по цветку лилии. Я считаю до трех, и на счет три все кусают желтую серединку: кто первый проглотил, тот и выиграл.

Сэмюэл Джозефсы не почувствовали подвоха. Игра им понравилась. Их всегда увлекали игры, в которых надо было что-нибудь испортить. Безжалостно отломив крупные белые цветы, они выстроились перед Кезией в ряд.

— Лотти не играет.

Но никто не обратил не это внимания. Лотти все равно старательно гнула то туда, то сюда стебель линии, но никак не могла отломить цветок.

— Раз-два-три! — сосчитала Кезия.

Она радостно вскинула руки, и Сэмюэл Джозефсы стали грызть цветы, жевать, кривиться, плеваться и верещать, а потом гурьбой помчались к садовому крану. Кран их не спас: оттуда текла лишь тоненькая струйка, — и они с воплями понеслись дальше.

— Мама! Мама! Кезия нас отравила.

— Мама! Мама! Язык печет!

— Мама! Ой-ой-ой, ма-а-ам!

— Что это с ними? — робко спросила Лотти, все еще теребя потрепанный сочащийся стебель. — Можно мне тоже откусить лилию, Кезия?

— Не надо, глупенькая, — Кезия схватила ее за руку. — Язык будет печь вовсю.

— Так вот почему они все убежали, — сказала Лотти. Не дожидаясь ответа, она направилась к дому и принялась протирать краем передника ножки стульев, стоявших на лужайке.

Очень довольная собой, Кезия медленно поднялась по ступенькам крыльца и через судомойню прошла на кухню. Там не осталось ничего, кроме шершавого куска желтого мыла в одном углу подоконника да фланелевой тряпки с синими пятнами в другом. Камин был забит всяким мусором. Она порылась там в поисках сокровищ, но не нашла ничего, кроме заколки с цветком, принадлежавшей девушке-служанке. Кезия оставила заколку и проскользнула через узкий коридор в гостиную. Жалюзи не опустили до конца: солнечные лучи вскрыли зеленые просветы и снова озарили полные желтых хризантем лиловые вазочки — узор на их обоях. Злосчастная коробка стояла пустой, пусто было и в столовой, посреди которой одиноко высился стеллаж с черными кожаными фестонами по краям полок. Пахло там тоже чудно́. Кезия подняла голову и вдохнула, запоминая этот запах. Бесшумно, как котенок, она пробежала по ступенькам крутой, словно приставная, лестницы. В комнате мистера и миссис Бернелл она обнаружила таблетницу — черную и блестящую снаружи и красную внутри. Внутри нее лежал кусочек ваты. «Как раз поместится птичье яйцо», — решила Кезия. Оставалась еще одна комната (маленький туалет с жестяной ванной не в счет) — их спальня с двумя кроватями: одна для Изабель с Лотти, а другая — для нее с бабушкой. Она знала, что там ничего не осталось: она видела, как бабушка укладывала вещи. Собиралась. Хотя нет! В трещине пола застряла пуговица от корсета, а в другой — длинная игла и несколько бисерин. Кезия подошла к окну и прислонилась к нему, прижав ладони к стеклу.

Из окна виднелся двор, а за ним — глубокий овраг с древовидными папоротниками и густым клубком дикой растительности. Дальше простиралась эспланада, огражденная широкой каменной стеной, о которую с грохотом разбивались волны. (В этой комнате Кезия родилась. Она с визгом выбралась из сопротивлявшейся матери, угодив прямо в пасть южному холодному ветру. Бабушка подхватила ее, поднесла к окну и стала трясти, подмечая, как зеленые горы волн вздымаются над морем и захлестывают эспланаду. От их рокота в доме было гулко, как в раковине. На дне оврага сплетались между собой дикие деревья, а мимо запотевшего окна проносились большие чайки, кружась и крича.)

Кезии нравилось стоять у окна. Нравилось ощущать холод блестящего стекла под горячими ладошками, нравилось смотреть на забавные белые пятнышки, которые появлялись на пальцах, когда она сильно прижимала их к стеклу.

День тем временем догорел, и хмурые сумерки проникли в пустой дом: вороватые сумерки скрадывали очертания предметов, лукавые сумерки малевали тени. По ногам потянул сквозняк, шмыгая и завывая. Окна задрожали, стены и полы заскрипели, одиноко загремел отставший кусок железной кровли. Кезия не различала всех этих звуков по отдельности, но вдруг застыла как вкопанная, широко раскрыв глаза, и сжала коленки: она жутко перепугалась. Темнота издавна наводила на ее страх, и теперь не осталось ни одной освещенной комнаты, куда можно было бы отчаянно метнуться. Звать бабушку бесполезно, и бесполезно дожидаться бодрого топота служанки, которая поднимется по лестнице, опустит жалюзи и зажжет настенную лампу… В саду была только Лотти. Если окликнуть Лотти прямо сейчас и все время громко твердить ее имя, сбегая по лестнице, пока не выскочишь из дома, тогда от Него успеешь спастись. Оно круглое, как солнце. У Него есть лицо. Оно улыбается, но глаз у Него нет. Оно желтое. Когда ее укладывали спать, накапав аконита в мензурку, Оно дышало очень шумно и тяжело, а в самые страшные минуты Оно постоянно кружилось. Оно висело в воздухе. Вот и все, что она знала, но даже это очень трудно было объяснить бабушке. Чем ближе подступал ужас, тем нелепее казалась застывшая на ее лице улыбка. Она отдернула руки от оконного стекла, открыла рот — хотела позвать Лотти, и громко крикнула — так показалось ей самой, но она не проронила ни звука… Наверху стояло Оно — и внизу стояло Оно — Оно поджидало в темном коридорчике, охраняло черный ход… Но там же, у черного хода, стояла Лотти.

— А, вот ты где, — весело сказала она. — Пришел кладовщик. Все уже на телеге… У нас целых три лошади, Кезия! Миссис Сэмюэл Джозефс дала нам большую шаль, чтобы мы укутались, и велела застегнуть пальто. У нее астма, так что она не выйдет. И говорит: «Никогда больше так не делайте». — Лотти была такая важная.

— А ну-ка, детишки! — крикнул кладовщик, подцепив их большими пальцами под мышки. Они по очереди взмыли вверх и уселись в телегу. Лотти «покрасивее» завернулась в шаль, а кладовщик подоткнул им ноги старым одеялом.

— Оп-па — ноги вверх! Как поняшки будете.

Перегнувшись через тросы, державшие поклажу, кладовщик отцепил тормозную цепь от колеса и, насвистывая, вскочил рядом с ними.

— Садись ближе ко мне, Кезия, — сказала Лотти, — а то стянешь с меня шаль.

Но Кезия прижалась к кладовщику — тот высился над ней, как великан, и от него пахло орехами и деревянными ящиками.