Я въехала в Холлоу-Крик как раз в тот момент, когда небо окрасилось в цвет свежесваренного тыквенного супа. Оранжевый оттенок ярко светил между деревьями, а тени становились такими длинными, что ползли по дороге, задевая мои шины, словно пытаясь меня остановить. Мой GPS уже пять минут показывал, что я на месте, и все эти пять минут я с ним спорила.

— Увижу, когда доберусь, — пробормотала я, убавляя радио и щурясь.

Слева показалась подъездная дорога, наполовину заросшая, наполовину гравийная, с табличкой «Эмброуз хаус», которая, вероятно, когда-то была белой. Кто-то красным маркером написал под ней: «Войди — если осмелишься».

Заметка для себя: мне еще стоит привыкнуть к провинциальному юмору.

Я свернула. Машина подпрыгивала на выбоинах, словно дрожала от страха. За поворотом показался дом: двухэтажное деревянное строение с облупившейся краской, покосившейся крышей и крыльцом, которое выглядело так, будто уже пережило слишком много осенних бурь. Листья застревали между половицами, словно крошечные тайные послания. Окна мрачно смотрели на меня, а водосточная труба свисала, словно угрюмая гримаса. И всё же внутри меня возникло странное влечение вперёд, знакомое мне по рукописям, от которых не могла оторваться после трёх предложений.

— Привет, бестселлер, — прошептала я, выключила двигатель и прислушалась. Только ветер в верхушках деревьев и далёкий журчащий звук, похожий на шум ручья.

Я вышла из машины. В воздухе витал запах сырого дерева, свежести и непередаваемой сладостью, которая бывает у листьев перед тем, как они упадут на землю. Мой телефон завибрировал в кармане куртки:

Напоминание:

Внесение правок через 10 дней.

Десять дней. Игнорируя едва уловимую панику, которая покалывала в моих венах, словно газировка, я схватила с пассажирского сиденья тканевую сумку, в которой лежали мой ноутбук, кабель для зарядки и рукопись, отчаянно нуждавшаяся в моей редакции. Багаж я быстро достала из багажника.

Ступеньки крыльца протестовали с каждым моим шагом. Я отодвинула ногой стопку старых газет и нашла под половиком ключ, который оставила для меня адвокат тети Эвелин. Он был старый, тяжелый и неприятно холодный. Мне он сразу понравился.

Входная дверь заедала. Я уперлась в нее плечом, и когда она наконец распахнулась, казалось, весь дом словно вздохнул. Меня обдало прохладой, пыльным запахом, хранящим десятилетия истории, и чем-то мягким... лавандой? Или это было что-то другое? Я бросила сумки на пол в прихожей и вслепую стала искать выключатель. Он находился именно там, где должен быть выключатель света в любом приличном доме: слева от дверной рамы— небольшой бакелитовый наконечник.

Я нажала.

Ничего.

Снова.

Мерцание.

Снова.

Свет. Одинокое желтоватое свечение где-то в конце коридора, отбрасывающее больше теней, чем света.

— Ладно, Эмброуз хаус, я тебя раскусила. Электросистема 1940-х годов.

Коридор был узким, половицы старые и изношенные. Справа была дверь... гостиная, как я догадалась по огромным белым простыням, скрывавшим мебель. Прямо передо мной лестница вела наверх. Ступеньки были истерты, а перила — как обложка книги, которую читали слишком много раз. Я провела по ним рукой, и на мгновение у меня возникло ощущение, что я стою здесь не в первый раз. И все же это было так. Мое детство пахло смесью большого города и библиотек, а не маленького городка и леса.

Мой желудок внезапно заурчал, совершенно неромантично разрушив ностальгию, которая странным образом настигла меня. Я глубоко вздохнула и поискала кухню — слева, за коридором, рядом с витражным окном от пола до потолка, выходящим во двор, я нашла её. Я открыла шкафы и обнаружила несколько тарелок, разноцветные кружки, и одинокую кастрюлю с вмятиной. В холодильнике: холодный воздух, бутылка воды, а снаружи — записка, которую я вытащила из-под двух магнитов.

«Тем, кто назовет этот дом своим после меня.

Не бойтесь шепота. Он старше вас».

— Э.

Почерк был размашистым, но непоколебимым — таким, каким пишут, когда не заботятся о читателях. Эвелин Эмброуз. Тётя, над которой в семье только посмеивались или шепталась — слишком эксцентричная, слишком своеобразная, белая ворона. У меня почти не осталось о ней воспоминаний. И всё же казалось, что её тень всё ещё здесь, прикованная к пыли и трещинам в половицах.

Я вылила остатки воды из бутылки в стакан, хотя она, несомненно, была старой и несвежей. Больше ничего не было. Затем я прислонилась к стойке и выглянула наружу. За домом стоял сарай с полуоткрытой дверью, а за ним — лес. Небо потемнело, оранжевый цвет постепенно уступил место глубокому фиолетовому. Между деревьями что-то двигалось. Я моргнула. Два глаза блеснули в полумраке и снова исчезли. Мое сердце замерло, затем я тихонько хихикнула. Скорее, чтобы успокоиться, чем потому, что ситуация показалась мне забавной. Енот. Или сосед, пробирающийся в соседский сад. И то, и другое не так уж маловероятно.

Я вернулась в коридор и потащила свой багаж вверх по лестнице. На верхнем этаже было несколько дверей, но я остановилась на той, что справа. Краска вокруг ручки стерлась, металл блестел, как будто Эвелин прикасалась к ней каждый вечер на протяжении десятилетий. Вероятно, это ее спальня.

Я положила руку на ручку — и замерла. При мысли о том, чтобы спать в постели мертвой женщины, по спине пробежал холодок. Кто бы мог так поступить? Я? Серьезно? Неужели она умерла здесь? Адвокат упоминал что-то о сердечном приступе в саду, между яблоней и гортензиями. И все же, казалось, эта комната хранила ее последний вздох.

Я приоткрыла дверь, ровно настолько, чтобы в тени показались очертания кровати. На секунду мне показалось, что я увидела там фигуру. Сердце заколотилось, пока я не пришла в себя: просто подушки... Просто одеяло... Моё богатое воображение. Тем не менее я захлопнула дверь, поставила багаж в коридоре и глубоко вздохнула.

Спустившись по лестнице, я направилась на кухню, где было светлее, а холодильник хотя бы притворялся, что он еще живой.

Затем я отодвинула два стула в уголке для завтрака и обустроила свой маленький островок: ноутбук, блокнот, красная ручка, стикеры. Несколько маркеров, чтобы разместить их там, где мне захочется почувствовать себя хоть немного как дома.

— План, — сказала я вслух себе, потому что слова подобны гвоздям, которыми можно закрепить все на месте: — Свежее постельное белье позже, письмо Слоан сейчас, душ обязательно... если есть горячая вода.

Мой взгляд скользнул к оконному стеклу — черному зеркалу, которое поглощало больше, чем показывало. В нем отражалась девушка: джинсы, вязаный джемпер, медные волосы, мерцающие зеленые глаза, слишком розовые, как по мне, щеки.

— Мы справимся, — сказала я ей. Девушка в отражении подняла бровь, как будто поверила мне лишь наполовину.

Что-то зашевелилось снаружи — шорох. Я ещё мгновение смотрела на чёрное оконное стекло, затем отвела взгляд, открыла ноутбук и вздохнула. Конечно, у тёти Эвелин не было Wi-Fi. Да и зачем? Вероятно, Интернет был для нее настоящей магией. Поэтому, вздохнув, я достала телефон и настроила мобильную точку доступа. Добро пожаловать в Холлоу-Крик, Пейдж — со скоростью интернета 1999 года.

Тем не менее, уведомления тут же посыпались: три напоминания о приближающихся сроках от издательства Sloan Publishing, дружелюбное письмо из бухгалтерии с моей расчётной книжкой и коллега с вопросом, можно ли закончить первые пятьдесят страниц новой книги сегодня или завтра. Я коротко ответила:

Привет, Мэри,

Я благополучно добралась. Интернет работает. Остальное... ну, ладно. Срок остаётся. Завтра займусь редакцией.

ПЕЙДЖ ЭМБРОУЗ | РЕДАКТИРОВАНИЕ | ИЗДАТЕЛЬСКАЯ ГРУППА SLOAN

Отправить.

Когда я закрыла ноутбук, свет в коридоре на мгновение замигал. Я выпрямилась.

— Не смешно, — сказала я лампе. Она снова засветилась. Я решила заварить чай. Кран зажурчал, словно смеясь, и выплеснул достаточно воды для маленькой чашки. Старый чайник пыхтел, выпуская пар. В первом глотке чая чувствовался привкус железа, но также и надежда на перемены.

Ток...Ток...Ток.

Моя чашка чуть не пролилась. Это был не громкий стук. Скорее, нерешительный, когда люди думают, что могут что-то потревожить. И всё же я замерла на мгновение. На телефоне не было сообщений или пропущенных звонков. И никто не знал, что я сегодня приеду, кроме... моих коллег. Но они, конечно, не стали бы присылать мне в Холлоу Крик нью-йоркскую пиццу. Я уже соскучилась по "Тони".

Я поставила чай, вытерла ладони о джинсы и направилась по коридору. Когда я подошла к двери, свет на крыльце горел — один из тех старомодных, корявых фонарей, которые тщетно пытались отгонять ночь. Я зацепила старую предохранительную цепь, приоткрыла дверь и выглянула наружу.

Снаружи стоял мужчина, достаточно высокий, чтобы ему пришлось пригнуться, чтобы войти. Широкие плечи, фланелевая рубашка, джинсы... потертые на коленях от работы. Его тёмные волосы были собраны в свободный узел на затылке, что выглядело скорее практично, чем специально. У него также была борода, не уложенная, просто... была. Как будто он носил её, потому что она была частью его. Он посмотрел на меня — серьезно, но так тепло, что любая улыбка была бы лишней.

— Привет, — сказала я, потому что «привет, незнакомец, ты серийный убийца из леса?» было бы слишком прямолинейно. — Чем могу помочь?

— Скорее наоборот, — ответил он. В его голосе был глубокий, спокойный тембр, присущий людям, которые предпочитают действия разговорам. — Ты племянница, верно?

— Племянница, — повторила я. — Да. Пейдж.

Я приоткрыла дверь чуть шире, но оставила цепь на крючке.

— А ты...?

— Сойер Грейсон. Я живу по соседству.

Он кивнул через плечо, словно мне нужно было знать, где находится соседний дом.

— Кое-кто увидел мигающий свет. В доме Эмброуз.

Он произнес название дома, словно это было проклятие.

— Кое-кто? — спросила я.

— Я.

Как будто все это было само собой разумеющимся.

— Предохранители в старых домах делают что хотят. Я хотел проверить, все ли работает.

Его взгляд скользнул по мне, словно проверяя, вписываюсь ли я в этот дом.

— Или мне нужно что-то переделать.

— Я уже заметила, что у здешних ламп есть чувство юмора, — сказала я, не зная, звучит ли это как глупый флирт или крик о помощи. Мои пальцы нервно постукивали по дверному косяку. Всем своим существом я понимала, что нельзя приглашаешь незнакомцев в свой дом, особенно в такой. Но другая часть меня знала: я понятия не имела, как проверить предохранитель.

Как бы в подтверждение, свет на крыльце яростно замерцал, отбрасывая тень на его лицо и заставляя мое сердце биться быстрее.

Прежде чем мы погрузились в кромешную темноту, я сняла цепочку с двери. Металлический лязг прозвучал громче, чем следовало — словно окончательное решение.

Сойер сделал шаг вперед, но остался снаружи, словно крыльцо было безопасной зоной.

Вблизи он казался еще выше. Мне пришлось вытянуть шею, чтобы встретиться с его взглядом — и было почти несправедливо, они были зелеными. Не изумрудно-зеленые, как на рекламных плакатах, а лесные. Сосновая зелень. Зеленый мох после дождя. Терпеливые. Внимательные. Взгляд, который одновременно успокаивал меня... и манил.

— Ты приехала поздно, — сказал он, и я бы рассердилась, если бы его тон не звучал как утверждение. — Темнота здесь тебе не друг... Дороги опасны.

— У меня был долгий разговор с моим GPS, — сказала я. Он кивнул, словно это был какой-то обряд посвящения в Холлоу-Крик. — И... спасибо, что заглянул.

Он кивнул в сторону дома.

— Ты нашла главный запорный вентиль?

— Что? — я моргнула. Он издал намек на смех, который больше вибрировал в его груди, чем слетал с губ.

— Вода. Если трубы внизу сорвутся, они затопят половину первого этажа. Со мной такое однажды случилось, поэтому я и спрашиваю.

Он засунул руки в карманы куртки.

Я подумала о чае, который всё ещё стоял на кухонном столе. Вода пахла железом — металлическим привкусом, застоявшейся. Три месяца. Именно столько времени прошло со смерти Эвелин. Меня затошнило от мысли, что я только что добровольно выпила эту воду.

Но потом я вспомнила о трубах в Нью-Йорке — ржавых, десятилетней давности, с канализационным запахом, который иногда проникал через трубы в ванной. В отличие от них, эта была, наверное, почти весенней свежести.

— Я еще не... открывала, — призналась я. — Но я могу... сейчас.

— Я тебе покажу.

— Хорошо.

Я полностью открыла дверь. На нас повеяло холодным воздухом, как будто мы что-то разбудили. Где-то в стене послышалось небольшое электрическое жужжание. Я глубоко вздохнула.

— Налево, на кухню. Там... раковина.

— Мне нужно спуститься в подвал.

— Подвал? — пискнула я. Ненавижу подвалы. Он кивнул и пошёл впереди меня. Пол скрипел под его весом иначе, чем под моим. Не обязательно громче. Но безопаснее.

— Мне нравится, что этот дом разговаривает, — сказал он, идя вперёд. — Это лучше, чем когда тихо.

— Это говорит человек, который произносит название дома Эмброуз как проклятие, — пробормотала я. Он бросил на меня взгляд через плечо, который на мгновение прожег меня.

— У дома есть история, — сказал он. — И легенды.

— Слухи маленького городка? Или реальные истории?

— И то, и другое.

Он остановился перед узкой дверью, потянул за нее, и она открылась, словно радуясь, что на нее наконец-то обратили внимание.

В подвале пахло землёй и металлом. Сойер включил тусклый светильник, висящий на гвозде, который светил слабее, чем свеча в керосиновой лампе. Затем он уверенно спустился по ступеням, словно знал каждую из них наизусть. Я последовала за ним. Одной рукой держась за перила, другой — цепляясь за последние остатки смелости

— Сюда.

Его голос гулко отдавался между влажными бетонными стенами. Сойер присел на корточки перед ржавой коробкой, и я заглянула ему через плечо. Затем он повернул красный рычаг, который неохотно поддался.

— Вода включена. Если бульканье слишком похоже на демоническое — соль на кухне. Я живу достаточно близко, чтобы услышать твои крики.

— Очень обнадеживает, — пробормотала я, стараясь, чтобы это прозвучало забавно, и надеясь, что он не услышит моего сердцебиения.

Он выпрямился. На таком небольшом расстоянии от него пахло деревом, дымом и чем-то неуловимым, что я могла описать только как запах улицы. В его присутствии подвал казался менее враждебным — и в то же время более тесным.

— Попробуй.

Он указал на угол рядом со старой стиральной машиной, где висела эмалированная чугунная раковина.

Сойер открыл кран, который закашлялся, выплюнул воздух, и потекла вода. Сначала мутная, потом прозрачная. Я поднесла руку снизу, почувствовала холод.

— Горячо?

— Сойдёт.

Сойер кивнул на старый котел, висящий на стене.

— С ним нужно терпение. Как и со всем остальным здесь.

Я открыла рот, готовая сказать что-нибудь остроумное о терпении и сроках, но мой взгляд задержался на его руках. Большие, грубые, со следами тяжёлого труда. Руки, которые чинят. В то время как мои просто скользят по словам.

Заметив мой взгляд, он закрутил кран и подошел к блоку предохранителей. Он открыл шаткую металлическую дверцу привычным движением, пробежался пальцами по переключателям и проводам, словно читал строки из книги, понятные только ему.

— Все подключено. Если что-то мерцает, дело не в предохранителе, это лампочка.

— Не предохранитель, — повторила я, как будто понимала, что он имеет в виду. — Приятно слышать.

Наконец, мы вернулись наверх. Лестница теперь казалась менее угрожающей — возможно, потому что он был позади меня, возможно, потому что дом, казалось, просыпался от глубокого сна.

— Самое важное мы сделали. Остальное... посмотрим, — сказал он, когда мы вернулись в коридор.

Я кивнула, слишком занятый попытками вернуть свой разум, который где-то блуждал.

— Спасибо, Сойер.

— Ммм.

Он скрестил руки, словно пытаясь пресечь любую возможность разговора на корню. Тем не менее, он задержал дыхание на мгновение.

— Если тебе что-нибудь понадобится...

Он сделал паузу, откашлялся.

— Кричи. Ветер разносит голоса далеко.

— И ты мне поможешь? — тихо спросила я.

Его зеленые глаза встретились с моими.

— Всегда.

По спине пробежал холодок, на этот раз не от сквозняка.

Он подошел к входной двери, и его вес снова заставил половицы вздохнуть. На мгновение мне показалось, что он может обернуться. Но он не обернулся. Дверь захлопнулась, и дом впитал тишину, словно дыхание.

Я стояла там — одна, на кухне капал кран, а лампа в коридоре все еще передавала азбуку Морзе. И я могла бы поклясться, что услышал шепот — всего лишь на мгновение.

Может, мне показалось. А может, и нет. Но внезапно я уже не была так уверена, что призраки в Эмброуз Хаус — всего лишь слухи.