СОЗДАНИЕ МОНСТРА

НЕКТО

МЮНХЕН, ГЕРМАНИЯ

ДВЕНАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД

Мне больше не больно.

Наступает момент, когда тебя так часто избивают, подвергают насилию, что ты перестаёшь чувствовать боль. Ты входишь в транс, где кажется, что ты наблюдаешь за всем, что происходит вне твоего тела.

Это не я, говорю я себе, лёжа на матрасе на полу, где мой отец насилует меня после того, как ударил меня.

Этот ребёнок — не я.

Это единственный способ справиться со всем, потому что я не хочу думать, потому что размышления приводят меня к повторяющимся вопросам: почему мой отец так со мной поступает? За что он меня так ненавидит? Почему мама бросила нас? Я испорчен? Почему я? Когда это прекратится?

Мой отец заканчивает, встает и сплёвывает в сторону матраса, и, пошатываясь выходит из комнаты, я вздрагиваю, когда иду в грязную ванную по коридору. Папа не платил за воду уже несколько месяцев, так

что в доме бардак, мне удалось наполнить пластиковые бутылки водой из садового шланга соседки, старушки, которая еле двигается и кормит мне булочками каждый раз, когда видит меня.

На тебе одни кости, малыш, иди за булочкой.

Это то, что она всегда говорит мне, когда видит меня. Несмотря на то, что мне двенадцать лет, я выгляжу намного младше, мои кости очень сильно торчат, поэтому я почти не выхожу из дома, и я не вырос с восьми лет.

Папа больше не разрешает мне ходить в школу, он оформил все документы, чтобы сказать, что он обучает меня дома, но он никогда не поднимал ручку в моём присутствии.

Я открываю шкаф, где спрятаны мои бутылки с водой, и немного умываюсь в ванной, хотя ощущение грязи не проходит, поэтому я не сбегаю, куда бы я пошёл? Папа говорит, что я сломлен, грязен, что никому не нужен такой испорченный ребенок, как я. Возможно, он прав, вот почему мне никто не помогает, папа говорит, что это моя жизнь сейчас и что так будет всегда. По крайней мере, я больше не чувствую боли, я больше ничего не чувствую.

Гораздо проще вообще ничего не чувствовать, потому что я ничего не могу сделать. У папы есть контроль, власть, а я — ничто.

Холодный осенний ночной воздух дует через окно ванной и заставляет меня должать. Наш обогреватель сломался несколько месяцев назад, поэтому я лезу в свой шкаф с припасами и достаю свечи и зажигалку, чтобы вернуться в свою комнату. В коридоре я заглядываю в гостиную, и вижу голого папу, который храпит на раскладном кресле, телевизор включён на полную громкость. У нас нет воды, но папа не может жить без своего телевизора. Я вздыхаю, иногда он позволяет мне смотреть программы, которые мне нравятся.

Вернувшись в комнату я даже не пытаюсь закрыть дверь, потому что папа злится, когда я это делаю, я сажусь рядом со своим матрасом и зажигаю две свечи, чтобы положить на них руки, чтобы почувствовать немного тепла, это приятно. Я слышу раскаты грома, за которыми следует шум дождя по нашей крыше. Я не люблю, когда осенью идёт дождь, этот холодный дождь напоминает мне о том дне, когда мама ушла. Папа всегда бил её, поэтому однажды вечером она вышла купить еды и так и не вернулась, жаль, что она не взяла меня с собой.

Я обхватываю себя руками, чтобы немного согреться, и ложусь на пол, потому что я больше не сплю на этом матрасе, на нём происходят грязные вещи, и я больше не хочу пачкаться. Я засыпаю, не осознавая этого.

Треск. Что-то ломается.

Что-то разбивается о стекло, и шум эхом разносится по всему дому. Я сижу, и моя шея болит от того, что я заснул на полу, мои веки тяжелеют, и я думаю о том, чтобы снова заснуть, потому что бодрствовать-значит чувствовать этот голод, который горит в моём животе, но за этим следует ещё больше шума, что делает папа? Я думал, он уже спит.

Я встаю и выхожу из своей комнаты, вытирая глаза тыльной стороной руки. В нескольких шагах от комнаты я резко останавливаюсь, воздух покидает мои лёгкие, потому что папа не один.

С ним четыре человека, все одеты в чёрное с перчатками. Когда они замечают меня, они поворачиваются ко мне, и все они в белых масках с красными и чёрными вставками. Я хочу закричать, но меня парализует, мой взгляд опускается на диван, и я вижу, что папа без сознания, он всё ещё спит?

Папа...

Одна из фигур начинает связывать папе руки перед собой, а затем заклеивает ему рот скотчем, что происходит? Мои ноги прилипли к полу, в горле пересохло, сердце вот-вот выскочит из горла, моё учащённое дыхание начинает эхом разноситься по всему коридору.

Одна из фигур подходит ко мне, и я вскрикиваю, прежде чем упасть назад. Я вздрагиваю, когда фигура наклоняется надо мной.

Я вижу глаза в маленьких прорезях маски.

— Эй, мы не причиним тебе вреда, — этот мягкий женский голос, который напоминает мне голос моей матери.

Моё дыхание становится ещё более прерывистым, поэтому я хватаюсь за грудь.

Неожиданно она снимает маску, оставляя её на своих светлых спутанных волосах, она хорошенькая, намного красивее мамы. Просто увидев её, я мгновенно успокаиваюсь.

— Как тебя зовут? — спрашивает она меня с улыбкой.

Я запинаясь произношу своё имя.

— Хорошо, — она мягко произносит моё имя. — Мы здесь не для того, чтобы причинить тебе боль, мы заберём твоего отца, потому что он плохой человек, хорошо?

Заберут моего отца...

Это означает...

Я буду свободен?

— Когда рассветет, мы анонимно позвоним в детскую службу, чтобы они пришли за тобой, ты скажешь им, что твой отец ушёл и не вернулся, — говорит она мне. — Ты найдёшь хорошую семью, которая тебя усыновит, я уверена.

Она гладит моё лицо, и я закрываю глаза, когда чувствую прикосновение, потому что с тех пор, как мама ушла, никто не ласкал меня с любовью и нежностью, всё было грубо и больно.

— Что, по-твоему, ты делаешь? — требует мужской голос, и я открываю глаза, ещё одна из фигур стоит позади неё. — Сейчас же надень маску.

— Спокойно, — уверяет она. — Я доверяю мальчику.

— Ах, черт, — выругался человек, пока двое других выносили тело отца из дома.

— Что будет с папой? — спрашиваю я её.

Она колеблется, и другая фигура фыркает, прежде чем нависнуть надо мной.

— Ты хочешь знать? Мы собираемся пытать его, кастрировать и заставить истекать кровью, как...

— Хватит! — она встаёт. — Как ты думаешь, что ты несёшь?

— Могу я посмотреть? — вопрос срывается с моих губ.

Обе фигуры снова смотрят на меня.

— Я хочу видеть, как он страдает, — говорю я чётко.

Мужская фигура смеется, и она качает головой.

— Мы хотим, чтобы ты забыл обо всём, через что прошёл со своим отцом, чтобы ты мог начать новую жизнь, хорошо? С этого момента мы позаботимся о нём.

— Я хочу посмотреть, — повторяю я.

Мужчина протягивает ко мне руку.

— Хочешь посмотреть? Пойдём с нами.

— Нет, — приказывает она ему. — Что ты делаешь?

— Ты думаешь, он сможет продолжать вести себя как ни в чём не бывало только потому, что ты ему скажешь? — он фыркает.

— Нет.

— Пожалуйста, — я беру женщину за руку.

— Пожалуйста.

Она вздохнула и наклонилась так, чтобы её лицо оказалось на уровне моего.

— Я не думаю, что это хорошая идея, я могу только сказать тебе, что мы обо всём позаботимся и что он больше никогда не причинит тебе вреда.

Я опускаю голову, потому что не думаю, что смогу убедить её. Но затем входит ещё один мужчина, который унёс моего отца, проходит мимо мужчины и женщины передо мной с одной стороны и берёт меня за руку.

— Пойдём.

— Пирс, что ты делаешь?

— Ты лучше, чем кто-либо другой, должна это понимать, — ответил он и повёл меня рядом с собой. Я услышал, как женщина вздохнула и выругалась, в то время как другой мужчина только слегка усмехнулся.

Когда я приехал в дом этих людей, я не мог закрыть рот от удивления.

Я никогда раньше не видел столько цветов, столько освещения и таких красивых украшений в комнате. Камин горит, и ощущать его тепло — это новое чувство. Всё, что я знал, это темнота, неприятный запах и грязь моего дома. Я боюсь что-нибудь испачкать, поэтому стою очень неподвижно посреди комнаты.

Женщина возвращается в комнату без этой чёрной одежды, в джинсах и рубашке, с волосами спадают по бокам лица, и ко мне возвращается это чувство спокойствия. Она как более красивая, элегантная версия моей матери.

— Я принесу тебе еды, хорошо?

Я киваю и обнимаю себя. Мои поношенные шорты едва прикрывают меня, на мне нет рубашки, только куртка, которую мне дал один из мужчин, но которая мне слишком велика. Она возвращается с едой и ставит её на маленький столик посреди мебели. Я не двигаюсь несколько секунд. Она улыбается мне.

— Ты в безопасности, давай, ешь.

Я сажусь перед на колени перед столом, но не ем, и она вздыхает.

— Ты хочешь побыть один?

Я киваю, она поворачивается и уходит.

Я начинаю есть медленно, пока во рту не появляются вкусы, и я впадаю в отчаяние. Я забыл вкус мяса, хлеба, ветчины, риса, всего остального, поэтому я кладу в рот понемногу всего и забываю, где я и с кем. Я не могу поверить, что я всё это ем, если я сплю, пожалуйста, пусть никто меня не будит.

Я делаю глоток сока и, когда ставлю стакан, я чувствую на себе взгляд.

Я оглядываюсь в поисках, пока не нахожу кого-то, стоящего у подножия лестницы, её маленькие руки держатся за перила.

Высокая девочка, почти моего роста.

Я продолжаю смотреть на неё, потому что невозможно не смотреть, её глаза... они разного цвета. Теперь я начинаю верить, что это сон.

— Кто ты? — спрашивает она напрямую, но я ничего не говорю.

Я слышу шаги на лестнице и вижу, как светловолосый мальчик спускается и становится рядом с девочкой, он намного младше её, возможно, ему около 6 или 7 лет, его брови хмурятся при виде меня, и он встаёт перед девочка в защитной манере. Девочка улыбается и кладет руку мальчику на плечо.

— Всё в порядке, Хайс, он пришёл с мамой, — говорит она ему, а затем поворачивается ко мне. — Как тебя зовут?

Имя, которое дали мне родители, несёт в себе только грязь, поэтому я не хочу его произносить. Мой взгляд встречается с голубоватыми глазами светловолосого мальчика — как она назвала его? Хайс? Я выбираю похожее имя, потому что, если он сын красивой даны, возможно, ей больше понравится, если у меня будет имя, похожее на имя её сына. Поэтому я наконец открываю рот и говорю:

— Меня зовут Хайнер.

Светловолосый мальчик оглядывает меня с ног до головы, как будто анализирует каждую частичку меня, и я боюсь, что он обнаружит, какой я грязный.

— Я Хейден, — говорит мне девочка с улыбкой. — Он Хайс.

Я вытираю рот тыльной стороной руки, они, кажется, не удивлены моим присутствием в их доме. Шаги в стороне прерывают нас, и я вижу, как выходит один из мужчин, который нёс моего отца, без маски, всё ещё в чёрном. Его бледное лицо запачкано кровью, которую он спокойно вытирает тряпкой. Двое детей передо мной не боятся крови.

Мой разум настраивает детали и начинает работать впервые за долгое время. Когда я ходил в школу, многие учителя называли меня очень одарённым и зачисляли в программу для продвинутых учеников, но для моего отца это было слишком много внимания, так что это стало для меня последней каплей, чтобы в конечном итоге уйти из школы.

Похоже, эта семья привыкла иметь дело с такими людьми, как мой отец.

Эти дети совсем не расстроены. Мужчина наблюдает за детьми, а затем его взгляд падает на меня, и он жестом велит мне следовать за ним.

Я откладываю еду в сторону и без колебаний следую за ним. Я уверен, что именно он держал меня за руку, когда женщина колебалась, брать меня с собой или нет.

Мы спускаемся по лестнице, которая кажется мне вечной, и у меня начинает учащаться дыхание. Я не знаю, что меня там ждёт, но если эта кровь на что-то намекает, это будет совсем не красиво. Подвал — довольно серое помещение с несколькими белыми люминесцентными лампами, позволяющими видеть каждую деталь вокруг и каждую деталь человека, привязанного к стулу.

Мой отец.

Я резко останавливаюсь, а мужчина остается позади меня. Папа поднимает взгляд, чтобы посмотреть на меня. Его лицо опухло, а глаз прищурен, как будто его ударили. Кровь капает с его подбородка на его рубашку и голые ноги, так как он только в тех боксерах, в которых спал, в тех, которыми он иногда меня вытирал после того, как использовал.

— Сынок... - его голос хриплый, и он слегка кашляет.

Нет.

Рядом со мной появляется протянутая рука с острым ножом.

— Ты хочешь это сделать? Я могу сделать это за тебя, если ты не хочешь.

Я смотрю на нож и снова смотрю на отца. Я помню всю эту боль, плач, мольбы, и у меня сводит желудок, потому что он причинил мне боль, он уничтожил меня.

"Ты будешь в жизнь тем, кем захочешь", говорила мне моя любимая учительница. "Ты невероятно умён, ты будешь из тех ребят, которые поступят в колледж в двенадцать".

Улыбка, полная иронии, наполняет мои губы, когда я беру нож и крепко сжимаю его, потому что мне уже двенадцать, и всё, чем я являюсь — это мусор, и единственное, кем я стану — это монстром.

Монстры не рождаются, их создают.

Я смело приближаюсь к своему создателю, потому что он будет первым человеком, которого я увижу умирающим на моих глазах, первым человеком, которого я хладнокровно убью, но определённо не последним.