Подножие перевала Ветреный. 4600

После трудной переправы ни у кого не осталось сил, и даже Милана не возражала против того, чтобы остановиться на ночевку. Правда, палатка осталась только одна: маленькая, легкая двоечка, которая и была у Рината. Часть снаряжения сгорела под Хрустальным кольцом, вторая палатка осталась в рюкзаке Михаила, который бросили далеко от ущелья Имгарлак: нести еще и его снаряжение никто не захотел, а Ринат узнал о существовании палатки только в лагере. Впрочем, он сомневался, что и тогда бы посоветовал им позаботиться о своем ночлеге.

К середине августа ночи были уже настолько холодными, что надетая на теплый свитер пуховка не спасала от пробирающего колючего мороза и ветра, который тянулся с ледников. Лагерь поставили на открытом месте, чтобы дойти до тайги и принести хвороста на костер, надо было перебраться через глубокую трещину, и повторять подвиг с переправой никто не хотел. Инга и Тамара сидели в одной позе, забившись в щели между камней, чтобы укрыться от ветра, и дрожали, обняв колени руками и тщетно пытаясь прикрыться полами курток. Федор засыпал, клевал носом возле сброшенных в кучу рюкзаков, Валерий уснул, едва оказавшись в положении сидя, да так и уткнулся лицом в колени. Милана еще крепилась, хотя и ей в легкой пуховке без ветрозащиты было холодно.

Ринат давно понял, что она первая поддержала затею с горным сердцем, потому что ее интересовала не столько возможность заработать большие деньги, сколько шанс вернуть чувства себе. И легенда, которую она рассказала про свою сестру, на самом деле оказалась не такой уж выдумкой: это была ее история, ее личная обида, простить которую даже по прошествии времени она не смогла. Горы были ей знакомы, но она отказывалась принимать то, что они забрали у нее — тогда еще — самое дорогое.

Эта обида, этот невысказанный гнев поселились в ней так глубоко, что корнями проросли во всей душе. И чтобы не страдать, она избавилась от этой души совсем. Обменяла на деньги, на вечный поиск — и совсем потеряла покой. Быть может, отомстить бывшему возлюбленному она уже не сможет, да и вряд ли хотела помочь охотникам с возвращением чувств: скорее, хотела деньги за камень, а сказка о чувствах была лишь приманкой для проводника.

В раздумьях он поставил палатку и занялся ужином. На высоте и холоде газ в баллонах замерз, маленькая горелка не справлялась, и приходилось долго ждать, пока вода закипит. Отвлекшись, он увидел, как Валерий бросает рюкзак под натянутый тент.

— Палатка для женщин, — заметил Ринат. — Мужчины спят на улице.

— Вот еще, — фыркнул ювелир. — Мы тебе не для того заплатили, чтобы морозиться на камнях.

— Вы мне не платили. Я не ваш гид.

— Ну, так потом заплатим, какая разница?

— Разница есть. Ты спишь на улице. Как и Федор, и я.

Горелка вспыхнула и засвистела. Ринат аккуратно снял с огня джетбойл и выплеснул горячую воду в котелок с рисом. Тамара, собравшись с силами, поднялась и ласково тронула его за плечо:

— Не переживай. Пусть спят как хотят. Места хватит, если я не пойду с ними в одну палатку.

— Здесь больше четырех тысяч высоты, — охотник взглянул на нее снизу вверх. — И снег не тает. Ты замерзнешь.

— С тобой не замерзну, — улыбнулась она.

Инге было отнюдь не до улыбок. Не дожидаясь ужина, она зло швыряла вещи в рюкзак, затягивала ремни так резко, что стропы трещали. Когда она выпрямилась, чтобы смахнуть с лица короткие волосы, Ринат увидел ее покрасневшее заплаканное лицо. Она все время терла окоченевшие руки и дышала на обездвиженные холодом пальцы. А потом, собравшись до конца, закинул рюкзак за плечи и, схватив палки, пошла вниз, спотыкаясь и съезжая на скользких камнях и снегу.

Милана бросилась за ней, схватила за капюшон.

— Стой! Куда!

Инга рванулась прочь с такой силой, что капюшон остался у охотницы в руке. Она с недоумением посмотрела на обрывок ткани, затем на глухо рыдающую женщину.

— Я не пойду, я никуда не пойду! — неожиданно воскликнула Инга. — Он умер! Он погиб из-за него! Из-за тебя! Я не хочу… не пойду!

— Ты обещала! Ему, Руслану, всем, — Милана проникновенно заглянула ей в глаза, но Инга оттолкнула ее и, рыдая и задыхаясь от всхлипов, пошла дальше, шатаясь и неуклюже взмахивая трекинговыми палками.

— Пусть идет, — тихо проговорил Ринат, глядя вслед маленькой фигурке в черной штормовке, которую ветер сбивал с ног, а скользкие камни волокли вниз. — Она уже не вернется.

— Почему? — нахмурилась Тамара.

— Она приняла решение. Струсила и повернула назад. А те, кто поворачивают назад слишком поздно, до начала уже не доходят.

— Ты в это веришь?

— Я верю в опасность осыпей, глубину трещин, холод высоты и горную болезнь. А еще верю в то, что в одиночку, без вещей, снаряжения, еды и воды она не уйдет далеко. Слезы не дают ей быть внимательной, дрожь в руках и ногах не дает быть осторожной. Она не дойдет даже в долину.

Словно в подтверждение его слов, эхо принесло в ущелье отголосок далекого крика, захлебывающегося ветром и снегом. Ринат опустил голову, делая вид, что занят раскладыванием ужина по порциям. Пожалуй, Инга была единственной, за кого ему вдруг сделалось стыдно: он мог ее остановить, но не стал, просто не захотел. Ему было настолько все равно, что он не думал ни о ком, кроме Тамары и Суэра. Машинально выполнял все, что делал обыкновенно, когда вел группу по маршруту, но сейчас у него не было цели довести их всех живыми и здоровыми, показать красоту гор или научить добывать камни в глубоких пещерах и поймах рек. С новичками он всегда возился, как с детьми, а сейчас, с жестокими и безразличными взрослыми, и сам стал безразличен и холоден. Они никого не пожалели — ни Рому, ни шамана, ни безвестного альпиниста. И он принял их правила.

Горячий ужин — соленая рисовая каша, простая и незатейливая — приободрил всех, и на недолгое время взаимные оскорбления и обиды сыпаться перестали: все только молча стучали ложками по мискам. Суэр, как и обыкновенно, оставил часть своей порции и аккуратно высыпал остатки риса в щель между камней. Валерий не удержался, чтобы не съязвить:

— Кажется, наш мальчик не наигрался. У него завелся невидимый друг.

Суэр промолчал — поднялся и ушел, прихватив пустую миску. Разобрав кухню, чтобы никто ненароком не включил газовый баллон, Ринат забрал посуду, свою и Тамары, и последовал за ним.

Юный шаман спустился к маленькому, слабому ручью, что бежал меж камней, вытекая прямо из-под громадного снежника. Сполоснул посуду от риса и жгучего карри и сел, скрестив ноги и глядя в темное небо, догорающее тонкой алой чертой над перевалом. Ринат сел рядом, и еще долго они молчали, почти не ощущая присутствия друг друга. Суэр вертел в руках деревянный оберег с темными бусинами.

Зеленое море тайги, в темноте почерневшее, раскинулось далеко внизу — вокруг были только снег и камни, торчащие со всех сторон острые скалы и единственная ниточка еще живого ручья, упрямо стремившегося вниз. Чистейшая ледниковая вода убегала сквозь пальцы.

— Раньше здесь была деревня, — тихо и грустно проговорил Суэр. — И большая река. А теперь ничего не осталось.

— А где она теперь?

— Люди ушли, — он пожал плечами. — Кто-то умер. Кто-то просто спустился вниз. От жары и от того, что ледник слишком быстро тает, река пересохла. Остались только скалы… и ручей.

Ринат огляделся: от домов и вправду ничего не осталось, и лишь по вмерзшим в землю, наполовину сгнившим доскам и кое-где выложенным в определенной последовательности камням можно было догадаться, что когда-то здесь стояли дома. От деревни остались лишь намеки и воспоминания. А ведь когда-то это было то самое племя, что охраняло Небесный престол. Наверное, люди и вправду не способны жить под небом. Здесь слишком пусто, слишком холодно. Ветер с ревом бросался в ущелья. Но разве с людьми было так же?

— Уходя от хорошего, помни, что лучшего можешь и не найти, — задумчиво произнес Суэр.

— Откуда я узнаю, что это хорошо для меня?

— Тебе будет спокойно и безопасно… Ринат, смотри! О небо, это правда он!

Мальчишка вдруг вскочил, восторженно схватив охотника за руку, и указал куда-то вдаль. Тот тоже вгляделся в темноту и сперва ничего не увидел, но потом изумленно протер глаза и тайком ущипнул себя за руку, стараясь убедиться, что это не сон. Снизу, из глубины тайги, осторожно ступая тонкими изящными ногами по острым камням, поднимался огромный олень. Белоснежный даже в темноте, такой чистый и светлый, что в его шкуре, казалось, отражались звезды, он шагал красиво и гордо, словно все это небо нес на ветвистых рогах. В лунном свете белоснежные рога тоже отливали серебром.

Суэр побежал к нему навстречу, услышав строгий окрик Рината, пошел осторожнее, но все-таки шел, как завороженный. Олень остановился. Повернул умную тонконосую морду на хруст снега, наклонил вперед изящную сильную шею. Луна вышла из-за облаков, и белая шкура в едва заметных серых пятнышках засияла, как шелковая.

Суэр низко склонился перед ночным гостем, и Ринат невольно повторил его почтительный жест, сложив руки у груди. Большой таежный зверь, как разумное существо, наклонил голову с тяжелыми рогами, словно изучал путников, маленького и взрослого. А потом сделал шаг навстречу. Затем еще один и еще.

Ринат протянул руку ладонью вверх, задержав дыхание и боясь спугнуть чудесное существо из легенд. Но олень не боялся человека: хозяином здесь был он. Прохладный и влажный нос ткнулся в ладонь, совсем как у ручного зверька, и тяжелые рога оказались так близко к его глазам, что он сумел разглядеть на них короткую серебристую шерсть. Суэр рядом приплясывал от восторга:

— Погладь, ну погладь! Смотри, у него даже рога мягкие!

— Может, он этого не хочет, — улыбнулся Ринат. Но олень не уходил, изучая гостей перевала ласковыми и влажными карими глазами.

Ринат осторожно провел пальцами по короткой и мягкой шерсти на рогах. В ладони осталось приятное тепло. Суэр протянул оленю кусочек хлебца из глубокого кармана штанов, и тот взял, вежливо коснувшись ладони мальчика теплыми губами. Маленький шаман запрыгал от восторга, и Ринат тоже не сдержал улыбку, глядя на его детскую непосредственную радость.

Никто никогда не видел белого марала, хозяина тайги и священного покровителя земли Салхитай-Газар. Одни говорили, что он приходит к самым достойным, другие ждали его чудесной помощи в самую трудную минуту, третьи скептически смеялись, говоря, что такого зверя не существует, и это лишь выдумка пхади, которые всегда были горазды выдумывать себе сказки. Но трудно не верить собственным глазам, которые видят короля тайги, как наяву, и собственным рукам, которые гладят сияющую чистотой белоснежную шерсть и трогают мягкий пух на белых рогах, отливающих серебром ледников и свежестью снега на вершинах.

— Эй, вы!

Невольно вздрогнув, Ринат обернулся на голос. На том камне, откуда они ушли навстречу маралу, стояли Милана и Валерий — с ружьем. Ювелир вскинул ствол к плечу, целясь в оленя. Белый марал поднял голову удивленно, совсем как человек, не понимающий, за что его обидели. Милана что-то негромко сказала своему спутнику, и его рука легла на спусковой крючок.

Суэр метнулся вперед, раскинув руки и заслоняя собой дикую таежную красоту.

— Не стреляйте! Нет!

— Назад! — закричал Ринат, бросившись к нему и схватив за куртку. Поскользнувшись на снегу, он упал ничком, и куртка осталась у него в руках.

Звонкий и пронзительный голос мальчика захлестнуло гулкое и раскатистое эхо выстрела. Высоко запрокинув голову с драгоценной тяжестью короны рогов, белый марал стремительно понесся прочь и бесшумно исчез в темноте.

Ринат поднялся, отбросив в сторону порванную куртку. Суэр лежал на боку, сжавшись клубочком, и на чистом снегу расползалось темное кровавое пятно.

Сердце ухнуло куда-то вниз и бешено заколотилось, не давая вздохнуть. Ринат осторожно перевернул мальчика, отнял его руки от живота. Кровь заливала его льняную рубашку, рукава, текла по правой штанине, капая на снег и камни. Суэр всхлипнул и застонал сквозь сжатые зубы, из последних сил взял за плечо охотника. Ринат наклонился, не в силах разобрать его тихий шепот.

— Послушай, горное сердце…

— Суэр, молчи, береги силы!

— Нет, погоди… — задыхаясь и глотая слезы, маленький шаман подался вперед. — Я знаю… Сердце — это не камень… это… это цветок.

— Цветок⁈

— Да… Горный п-первоцвет. Он цветом, совсем как аметист, но… живой. Обычно зимой, но… мы открыли ворота, и он… расцвел. И еще… У гор нельзя забрать сердце. Можно только… отдать им свое.

— Скажи прямо! Некогда загадывать!

Слабеющей рукой парнишка потянул его к себе. Ринат наклонился так близко, что ощутил на щеке прерывистое горячее дыхание. Убрал с лица мальчика длинные черные пряди, мокрые от слез и снега.

— Не рви, — едва слышно выдохнул Суэр и потерял сознание.

Осторожно уложив его на спину, Ринат поспешно скинул штормовку, флиску, стянул с себя водолазку и принялся рвать ее на тонкие длинные лоскуты. Плотная, крепкая ткань не поддавалась, он поддевал ее ножом, второпях резал собственные пальцы. Он не чувствовал пронизывающего, рвущего изнутри холода, не ощущал ни ледяной воды, ни твердых, неудобных камней. Не понял, как рядом оказалась Тамара: вероятно, услышав выстрел, побежала к ручью, куда ушли они с мальчиком после ужина и куда потом направились охотники. Она опустилась на колени прямо в снег и без лишних вопросов принялась помогать. Подложила мальчику под ноги свой рюкзак, слегка запрокинула и повернула набок голову, набрав пригоршню воды, смочила его пересохшие губы.

— Ты сам замерзнешь, — прошептала она, взглянув на Рината, оставшегося в одних брюках.

— Ничего, согреюсь, — тихо ответил он. — Приподними его. Надо перевязать.

Подхватив Суэра под плечи обеими руками, она легко подняла его и держала, пока Ринат затягивал тугие повязки через всю грудь и ребра крест-накрест. Кровь постепенно останавливалась. На смуглое лицо парнишки хлынула бледность. Как только с перевязками было покончено, Ринат укутал его в свою штормовку, Тамара хотела тоже, но он ее остановил, велел оставить хотя бы одну теплую вещь себе.

— Он выживет?

Испуганные синие глаза Тамары смотрели с такой надеждой, что Ринат на мгновение ощутил, как к горлу подобрался колючий комок. Он никогда не плакал. С того дня, когда погиб на восхождении отец, он не проронил ни слезинки, и поэтому только нахмурился и сглотнул, прогоняя невидимые острые иглы.

— Я не знаю. Пуля вышла, кровь остановилась, может, продержится. Сейчас лучше его не трогать. Останься с ним здесь, перенеси палатку, попытайся разжечь костер. Следи за дыханием и кровотечением, и… не мне тебя учить медицине. Я отведу этих… к Небесному престолу и спущусь к утру.

Тамара опустила голову и вытерла слезы рукой. Ринат привлек ее к себе и поцеловал в лоб над густой растрепанной челкой.

— Пообещай, что вернешься!

Ее голос дрогнул и сорвался. Ринат почувствовал, как глазам вдруг без огня стало горячо.

— Обещаю.

Он поднялся, в последний раз взглянул на маленького шамана, на Тамару, присевшую рядом с ним. Включил фонарь, разбивая звездную морозную темноту, и, немного подумав, вынул из всех карманов зажигалку, запасной фонарь, нож, подаренный Марджани.

— Держитесь, — тихо сказал Ринат и пошел наверх. Вскоре его высокая широкоплечая фигура скрылась в темноте, и только скрип легких кроссовок по снегу выдавал шаги.

Когда он поднялся на место бывшего лагеря, к самому подножию перевала, Милана взглянула ему в лицо и поспешно отвела взгляд. Ледяная сталь в некогда теплом и мягком взгляде обожгла ее страшным холодом. Она не знала, на что способен этот суровый и молчаливый человек, но поняла, что была права, заметив, что он умрет за тех, кто ему дорог, и не пожалеет никого, кто причинит им вред.

— Я сказал, что ты об этом пожалеешь, — проговорил Ринат негромко и раздельно, и его тихий звенящий голос был страшнее крика. — А сейчас за мной.