Грохот и звон разорвали звонкую утреннюю тишину. Ринат проснулся от того, что в лицо ему брызнули осколки стекла, и, инстинктивно дернувшись в сторону, закрыл собой Тамару. Впрочем, ей тоже было уже не до сна: выпрямившись, она протерла лицо сухими холодными ладонями и встревоженно оглянулась:

— Что там?

— Сейчас посмотрю, — Ринат сунул ноги в кроссовки. В них было труднее ходить по горам, чем в ботинках, но с ботинками пришлось попрощаться на Хрустальном кольце.

— Не ходи, — Тамара вцепилась в его рукав. В ее широко распахнутых глазах плескался необъяснимый страх. За стеной слышались приглушенные голоса, хруст веток и камней, и обостренные чувства Рината уловили два женских голоса и сколько-то еще мужских, до смешного знакомых. Он мягко и ласково опустил руку Тамары и, наклонившись, поцеловал ее в лоб.

— Разбуди Суэра. Сидите тихо. Я сейчас.

Тамара кивнула и проводила его молча, только тревожно и испуганно глядя вслед. Как только он дошел до двери, она неслышно проскользнула в комнату маленького хозяина дома, и Ринат услышал, как она шепотом зовет его. Нащупав в кармане нож ювелира, он незаметно раскрыл его и сжал рукоятку. Пора.

Рассвет только занимался, и небо было еще лиловым. По ногам проскользнул колючий холод: ранним утром на камнях и траве сверкал тонкий слой намерзшего за ночь инея. За привычным шумом реки чуткий слух охотника уловил чужеродные звуки, не привычные лесу.

В спину ткнулось холодное дуло винтовки, и он почувствовал, что окружен. Четверо мужчин, одетых в серые и зеленые ветровки и брюки, шагнули со всех сторон из туманной дымки, что окутывала лес. В том, кто стоял прямо напротив, он без труда узнал торговца камнями, Валерия, что нашел его в Хой-Готоле и едва не убил Тамару. Безжизненные серые глаза равнодушно скользнули по высокой, статной фигуре охотника.

Из-за спины ювелира вышла Милана, и Ринат нахмурился, заметив, как она изменилась. Исчезли мягкие лисьи глаза, уступив место надменному взгляду, пухлые обветренные губы были насмешливо поджаты, буйные рыжие кудри собраны в высокий пучок — только пестрый платок остался неизменным, но казалось, что она сумела изменить даже облик, из юной наивной девчонки превратившись в себя настоящую. Даже седая женщина в строгой черной водолазке не казалась такой надменной и холодной, как она.

Руки больно заломили за спину, с силой толкнули вперед — он упал на колени, но, как ни странно, не почувствовал удара о камни, будто не рухнул с высоты своего роста, а опустился в мягкий и сырой мох. Прицел винтовки ощущался на затылке. Забывшись и ненадолго подумав о возможном счастье и покое, он стал слишком легкой мишенью.

Милана смерила его презрительным взглядом. Хотела отойти, но, неожиданно развернувшись, с размаху ударила его по щеке — он прикусил губу, и в рот хлынула кровь с неприятным железным привкусом.

— Это тебе за сгоревший лагерь, — тихо сказала она и, замахнувшись, ударила снова. Ринат только нахмурился и несколько раз моргнул от того, как потемнело в глазах.

— А это за то, что не держишь обещания, — усмехнулась Милана. — К счастью, мы справились и без тебя. Ну… почти справились. Ты так расхваливал этот мир, эти горы и людей, а на самом деле и это яблочко оказалось гнилое. Как обидно разочаровываться в том, во что верил всю жизнь, правда?

— Поверь, ты меня не удивила, — спокойно ответил Ринат. — Я знаю, что деньги решают если не все, то очень многое. И то, что нам кажется черно-белым, на самом деле куда сложнее. Не все охотники — бесчувственные камни. Не все люди с душой умеют ею пользоваться. Иногда нужна даже не она. А кое-что более глубокое, что не зависит от того, охотник ты или простой человек. Это…

— Хватит болтать, надоело, — фыркнула она и мельком взглянула куда-то ему за спину. Охотник всей кожей ощутил напряжение и не увидел Тамару и Суэра, но понял, что и до них добрались наемники. — Выбор у тебя, прямо скажем, небольшой.

Цепко схватив за воротник штормовки, Валерий поднял его и развернул лицом к дому. Под прицелом винтовки, которую держал Федор, теперь был не он, а Тамара. Она стояла на досках крыльца в одной легкой водолазке, и холодный пронизывающий ветер трепал ее длинные волосы, а глаза, всегда усталые и мягкие, теперь горели каким-то нехорошим огнем. Суэр стоял у нее за спиной, но, поймав тревожный взгляд охотника, решительно шагнул вперед, не желая малодушно прятаться. Тамара крепко схватила мальчика за руку, удерживая рядом.

— Можешь и дальше отказываться от собственных обещаний и делать вид, что твой дар блокирует чувства, — продолжала Милана. — А можешь взять свои слова обратно. И поступки тоже. Сделаем вид, что ты нас не бросал и не пытался сжечь. Дойдем до Небесного престола вместе, мы возьмем камень, ты получишь свои деньги. И разойдемся.

Ринат молчал и хмуро смотрел только на Тамару. В глубине души он отчего-то понимал, почему винтовку дали именно Федору: потому что он не выстрелит, не только раньше времени, но и вообще — не сможет убить человека, даже если ему прикажут. Он ведь не смог тогда, под Хрустальным перевалом. Да и не трясутся руки у человека, который хладнокровно выполняет свою работу. У Федора же прицел метался, как мотылек под лампой.

Вывернутая рука болела и ныла, и он медлил. Броситься в драку было бы необдуманным поступком. Согласиться на их условия… Ведь понятно, что они избавятся от него, как только получат желаемое. По какой-то причине сами взять горное сердце они не могут — если тут и крылась какая-то легенда, Ринату она известна не была. Сделать вид, что согласен? Пожалуй, это безопасно, но тогда за ними будут тщательно следить.

— Быстрее, — холодно произнесла Милана и тоже посмотрела на застывших под прицелом женщину и ребенка. Тамара гордо вскинула подбородок и расправила хрупкие плечи. Ринат ощутил, как грудь словно пронзило раскаленной иглой, сердце дрогнуло и ухнуло вниз, а в уголках глаз стало горячо. Он успел забыть, что такое гнев, возмущение и злая, бессильная досада, от которой хочется выть, бросаться на стены и зубами грызть землю, но стоило только увидеть и понять, что Тамара и маленький сирота-шаман пострадают из-за него, внутри все полыхнуло горячей волной. Резко оттолкнув руки Валерия, он рванулся, вскочил и бросился к крыльцу дома. Остановился, тяжело дыша, заслонил собой Тамару и мальчика, оглядел всю компанию.

— Я согласен, — проговорил он неожиданно мягко и вкрадчиво. — Только если вы пообещаете, что не тронете их.

— Обойдешься, — хмыкнула Милана, но под осуждающими взглядами закатила глаза и вздохнула: — Ладно. Федор, опусти ружье. Иначе кое-кто сейчас грохнется в обморок.

Ринат протянул руку, и пальцы Тамары, похолодевшие и влажные от волнения, крепко вцепились в его ладонь. Он успокаивающе накрыл их. Пока она рядом, ему еще есть, за что бороться. В конце концов, больше не будет ни поселков, ни местных жителей, которым нужны деньги. Милана и ее спутники просто не смогут никого подкупить. Очевидно, что, когда он их бросил, они собрались все вместе и нашли-таки помощников: кто доведет до следующего поселка, кто накормит и предоставит кров за символическую — для них — сумму. Стоимость вопроса решала любой вопрос.

Дрогнувшей рукой Федор опустил винтовку, но игра не закончилась. Милана взглянула на часы:

— У тебя пятнадцать минут на сборы.

Собирать было почти нечего: только спальники, свой и Тамары, горелку с зажигалкой, брошенную вчера после чудесного чая кружку. Ринат собрал рюкзак быстро и, пока его никто не вытаскивал из дома силой, зашел в комнату мальчика. Суэр тоже собирал вещи в большой рюкзак, судя по всему, переживший не первый десяток лет. Какие-то свертки, теплая одежда, несколько самодельных деревянных оберегов, теплый шерстяной плащ, деревянная посуда… Ринат смотрел на мальчика, как оцепенев, а потом вдруг опомнился:

— А ты зачем?..

— Я хочу с тобой, — Суэр выпрямился, стряхнув со лба длинные черные прядки, и заглянул ему в глаза. — Пожалуйста!

— Это опасно…

— Не опаснее, чем оставаться здесь, — возразил мальчик. — А я надеюсь, что за воротами Небесного престола встречусь с отцом. Я увижу его там, за таежной стеной, в доме из белого камня.

— Отец ведь…

— Умер, да, — вздохнул Суэр. — Так или иначе все умирают. Но за Небесным престолом небо сходится с землей и… он говорил мне, что там ждут те, кто нас покинул. Может быть, я смогу вам помочь. Никто не знает, как взять камень и что с ним делать потом. А я знаю.

Ринат с сомнением посмотрел на мальчишку. Вполне возможно, что он сейчас все это выдумал, только чтобы не оставаться и дальше одному посреди тайги, видно, четырех дней ему вполне хватило. И идти дальше, и оставаться здесь было одинаково опасно: неизвестно, что еще взбредет в голову Милане и ее спутникам, но даже если Суэр останется здесь, это не значит, что они не доберутся до него и позже. Охотник вздохнул, потрепал его по макушке.

— Ладно. Собирайся.

Выстрел вхолостую снаружи означал, что время вышло. Ринат закинул рюкзак за плечи и вышел вместе с Тамарой, а Суэр, ненадолго задержавшись на пороге, развернулся к входу, поклонился на все четыре стороны, в последний раз юркнул в большую горницу и, с благоговением держа обеими руками глубокую плошку с молоком, поставил ее на крыльцо. Сложил руки лодочкой у груди, губы его беззвучно зашевелились, он застыл — только ветер трепал длинную челку. Ринат стоял сбоку, и ему было видно, как по смуглым щекам мальчишки скатились две крупных слезы и упали в траву.

— Что за цирк? Мы так до вечера тут торчать будем? — хмуро пробормотал Валерий, когда маленький шаман, закончив молитву, снял с гвоздя над крыльцом оберег — резной деревянный круг с символами луны и солнца — и надел себе на шею.

— Погодите, — одернул его Ринат. — Дайте ребенку попрощаться с домом.

Когда Суэр открыл глаза и спустился с крыльца, он будто повзрослел на пять лет: в глазах-льдинках сквозил ощутимый холод. Он резко отличался от всех собравшихся, в широких льняных шароварах и свободной светлой рубашке со шнуровкой и оберегом на груди, он словно пришел из того самого мира, куда шли остальные. Ринат поначалу подумал, что в такой одежде ему будет неудобно и холодно, но позже поймал себя на том, что и сам не чувствует ни холода, ни сырого пронизывающего ветра, ни острых камней под мягкой подошвой легких кроссовок. Скорее всего, он был настолько давно и прочно частью этого мира, тайги, воды и камней, что и подавно не знал от них вреда.

Когда отошли от дома на тропу, вьющуюся вверх по течению реки и заросшую хвойным молодняком, внимание ювелиров привлек шум и треск веток, ломающихся под чем-то тяжелым, как будто дом рушился сам собой. Обернувшись, один из них, чьего имени Ринат еще не знал, неожиданно витиевато выругался, и все инстинктивно посмотрели туда. Милана вздрогнула, отступила на пару шагов за спины своих спутников. Огромный айдас с иссиня-черной шерстью и белым воротничком между мощных передних лап, судя по всему — молодой и сильный, подошел к дому. Склонив рогатую голову, обнюхал крыльцо, вылакал молоко, смирно помахивая хвостом.

Милана вцепилась в плечо юного шамана и с силой тряхнула:

— Твои штучки? А что еще ты умеешь?

Ринат шагнул к ним и, жестко сбросив руку охотницы, мягко приобнял мальчика за плечи.

— Сделаешь ему больно — пожалеешь, — спокойно сказал он, глядя ей прямо в глаза. Милана смутилась прямого и сурового взгляда, отвернулась.

— Напугал, — проворчала она, однако мальчика оставила в покое и больше не подходила, только изредка опасливо поглядывая в его сторону. А Ринат шел с ним рядом, так и держа руку на узких худеньких плечах, и думал про себя — на что еще способен сын шамана, если жуткие таежные твари слушаются его, как ласковые котята?

— Он ручной, — прошептал Суэр, доверительно взглянув снизу вверх. — Мы с папой нашли его совсем малышом, выкормили и отпустили в лес, а он все равно приходит.

— Это ты ему молоко оставил? — улыбнулся Ринат.

— Вообще-то нет. Но если он выпил — это тоже хорошо, потому что теперь меня не будет, и охранять дом придется ему, — ответил Суэр наполовину шуткой, наполовину правдой. — Ты их не боишься? — вдруг спросил он, помолчав немного.

Ринат пожал плечами. Впервые он убил айдаса, когда тот набросился на его лагерь три года назад: изорвал палатку в клочья, съел все, что нашел, и напал на него самого. Но потом оказалось, что зверь был уже ранен чьим-то не особенно метким выстрелом, из-за этого агрессивен, и, сколько бы Ринату не приходилось с ними сталкиваться позже, он замечал, что айдасы глупы и доверчивы, как младенцы, и если их не дразнить и не мешать их жизни в глубине леса, куда обычно люди не забираются, то с ними спокойно можно существовать — они такие же дети тайги, как и все те, кто в ней живет, и страшный, неприятный облик — совсем не повод считать чудовищем. Однако люди боялись всего, что было им неизвестно, не меньше, чем того, что выглядело необычно, даже не пытаясь понять эту часть чужого мира.

— Нет, — ответил Ринат, немного подумав. — Это же обычные медведи, только рогатые. И тайга — их дом, это мы сюда пришли без разрешения и начали хозяйничать. Конечно, им не понравится такое соседство. Охотники полагают, что его шкура и рог — прекрасные трофеи, но мало кому удавалось…

— А ты знаешь, почему охотники так называются? — мальчишка вдруг взглянул на него серьезно и пристально. Ринат непонимающе нахмурился.

— Охота за камнями, которые сами тянут их к себе…

— Охота за наживой, — возразил Суэр. — Охотниками принято называть тех, кто добывает камни, но не все ищут аметисты, кому-то нужно золото, другим — алмазы, третьим — пушной зверь, рыба, кедр. Охотиться можно за чем угодно. И дело не в том, что дар растет, развивается и убивает чувства. Ты сам убиваешь их в себе. Когда бросаешь родных и близких, когда меняешь чувства и эмоции на деньги, когда продаешь красоту природы. Чем больше ты ходишь в тайгу один, тем меньше тебе нужны другие люди. Ты просто отвыкаешь от них, а остаешься один — и не чувствуешь ни радости, ни боли за кого-то, ни сочувствия, ни стыда. Проходит время, и ты привыкаешь быть черствым, сухим, каменным. А обратно не вернешь. Они все охотники, кроме этого… рыжего. У них мертвые глаза.

Ринат сжал виски двумя пальцами и даже ненароком споткнулся на торчащем корне. Эта мысль, простая и поразительная, никогда не приходила ему в голову. Однако до встречи с молодым ювелиром Доржи он вообще не предполагал, что можно отказаться от дара, заставить себя спрыгнуть с горящего поезда, пусть будет больно, страшно, зато потом придет облегчение и покой. А что, если он сохранил в себе остатки чувств только потому, что никогда не переставал любить Тамару? Даже когда они расстались в городе, даже когда он перестал отвечать на ее письма, он никогда ее не забывал и не пытался найти ей замену даже в тайге. Любовь ко всей природе не могла вытеснить из сердца безумную, бесконечную любовь к одному человеку. Он разговаривал с ней в тонкой потрепанной тетрадке, которую всегда бережно носил с собой, не раз порывался отправить эти письма, но всегда удерживал себя: что, если ей это уже не нужно? Но никогда не поздно, пока ты жив.

— Думаю, что да, — улыбнулся Суэр, когда Ринат проговорил это вслух. — Тебя тоже соблазнила тайга, потому что тогда тебе нужны были деньги. А сейчас тебе нужно кое-что другое, то, что она не может тебе дать. Поэтому дар никогда не захватит тебя целиком. Потому что ты не видишь в нем всей своей жизни. У тебя есть еще другая.

— Значит, мне не нужно горное сердце, — заметил Ринат, задав вопрос без ответа.

— Дело не в камне, — маленький шаман взглянул на него совершенно серьезно. — А в том, какой путь ты проделаешь, пока доберешься до него. что поймешь для себя и что преодолеешь. Камень не живой, и он не вернет тебе тебя самого. Ты можешь это сделать только сам.

— Тогда почему люди верят в легенду? Почему Милана и все они готовы убивать за него?

— Потому что каждый хочет иметь собственную сказку, на которую можно опереться, когда не останется больше ничего. Они верят, что огромный и чистый аметист сделает их богаче. Но даже если им удастся его продать, они все равно не будут настолько богаты, как ты и твоя жена.

Суэр умолк, и тихая, довольная улыбка скользнула по его тонким губам. Ринат обернулся, взглянул в сторону Миланы, посмотрел на остальных, что шли вокруг них троих неплотным кругом. Юный шаман заметил в точности: равнодушие на лицах, пустые, полные хладнокровного презрения взгляды. Тяжелый ботинок Валерия наступил на яркую, сочную бруснику, и алый сок кровью брызнул на камни. Ветка хлестнула Милану по щеке, и девушка, не задумываясь, сломала ее и отшвырнула прочь. Никакой камень не поможет, если ты не захочешь измениться сам.